«Старик» — так звали его не только в Городе, но и в семье. Мне кажется, в этом прозвище не было ничего непочтительного. Оно было вполне уместно и привилось, как привились в свое время названия «Тобина речка» и «Замок Трефьюзиса». Он держался очень прямо, был весьма худощав, легок и подвижен. И в то же время производил впечатление древнего старика; казалось, подобно пророкам Ветхого завета, он никогда другим и не был. Невозможно было представить его себе молодым или веселым. Также невозможно было представить себе его смеющимся. И если в прозвище Старик и таился какой-то налет пренебрежения, то это скорее объяснялось загадочностью, которой он всегда окружал себя, и тем, что он никогда не работал. По мнению Города, соседей и даже ближайших родственников, жизнь без труда была дрянной жизнью. Тот же грех никогда не простили и доктору Трефьюзису.
С первого дня, как он появился, восседая на козлах фургона, вместо того чтобы приехать в экипаже, Старик воспринимался родителями Джонни как крест, который — хочешь не хочешь — надо нести. Он написал о своем намерении вернуться и поселиться у них, но не дал адреса, по которому они могли бы послать отказ. Ничего поделать было нельзя. Отправить его в богадельню было немыслимо, поселить же где-нибудь на стороне и платить за его содержание стоило бы слишком дорого. Да едва ли нашелся бы и пансион, содержатель которого согласился бы терпеть ледяной холод, исходивший от Старика, его странные привычки и беспорядочный образ жизни. Но в конце концов семья свыклась с его присутствием, и он в своей ссылке в комнатке над кухней стал неотъемлемой частью ее. Только вокруг него образовалась защитная ткань — вроде той, которой организм окутывает постороннее тело, проникшее в него. В этом шумном, набитом людьми доме Старик навсегда остался обособленным.
Дети восприняли его как некое диво, вторгшееся внезапно в их жизнь. Инстинктивно они чувствовали, что дед Уиллингдон не такой, как все; понимали, что он стар, но понимали также, что он не похож ни на кого из известных им старых людей, ни на кого из внучатых теток, постоянно гостивших у них, и во всем прямая противоположность деду Фергюссону. А спустя некоторое время они просто перестали замечать его, как через неделю перестают замечать новую трубу на доме. Только когда они сталкивались с ним в сумерках и встречали взгляд его пронзительных глаз, на них нападал страх. Ни к кому из внуков, кроме Джонни, он не проявлял ни малейшего интереса, никого ни разу не приласкал. Джонни был исключением. Джонни носил ему наверх по узкой темной лесенке еду и зажигал у него с наступлением сумерек керосиновую лампу. И мало-помалу образ Старика запечатлевался в душе Джонни — образ, которому суждено было навеки сохраниться в его памяти. Он навсегда запомнил темную комнату, пропахшую керосином и яблоками, старыми книгами и старостью, посреди которой сидел в поскрипывающей качалке Старик в ожидании Джонни, который зажжет ему лампу.
Джонни пользовался его расположением, и это смущало и беспокоило мальчика — кому приятно, чтобы привидение гладило тебя по головке и спрашивало, что ты выучил сегодня в школе. Он отвечал как умел вежливо, потому что был хорошо воспитанным ребенком, да от внука старого Джеми и нельзя было ожидать иного, но случалось, что терял вопреки всему власть над собой и норовил вильнуть в сторону. С годами он начал смутно понимать, что эти робкие попытки одинокого старика с блестящими злыми глазами приласкать внука были достойны сострадания, и ему становилось стыдно за себя.
В детстве Джонни не очень-то интересовался дедом Уиллингдоном, не задумывался он и над причиной одиночества и озлобленности Старика и чувства неприязни и даже страха, которые сам испытывал к нему. И все же Старик навсегда вошел к нему в душу и запомнился с яркостью, которой никогда не достигали приятные воспоминания о старом Джеми. Только гораздо позже, когда он вырос и обзавелся собственными детьми и стал вдруг ощущать иногда присутствие Старика в своей крови, начал он задумываться и сквозь призму самого себя понимать его немного. Через двадцать лет после смерти Старик возродился вдруг с необычайной яркостью в памяти и даже в крови Джонни. Возможно, что Старик предпочитал Джонни всем другим своим внукам, потому что уже в те вечера, когда Джонни карабкался по темным ступенькам черного хода, чтобы зажечь ему лампу, тот сознавал, что только в Джонни он еще какое-то время поживет.