Джонни был ошеломлен и немного напуган всеми этими большими людьми и сидел, притихнув, пока бабушка не принесла ему из кладовки сахарного печенья. Худенький, головастый и лопоухий, он откинулся на спинку, крепко ухватившись тоненькой ручонкой за ручку полковникова кресла. Кресло было орехового дерева, потемневшего и отполированного ладонями шести поколений. Оно приехало из Шотландии много лет тому назад вместе с приверженцами Иакова II.
Полковник прибыл в Мидлендский округ весной 1815 года; блокгауз появился в поле его зрения на закате дня. Он ехал верхом на кобыле по кличке Бэль. Рядом с ним ехал проводник Хэлли Чемберс, на крепкой поджарой лошадке, одетый в штаны из оленьей кожи и куртку из бутылочно-зеленой шерстяной ткани, с медными пуговицами и в бобровой шапке. Хэлли Чемберс не умел ни читать, ни писать, и многие считали его слабоумным, однако он обладал звериным чутьем, знал Западную Резервацию вдоль и поперек и умел ладить с индейцами — с шони, виандотами и делаварами. Он любил рассказывать бесконечные истории, непременно нравоучительные, всегда возил с собой библию, хотя был неграмотен, и молился каждый вечер, ничуть не стыдясь преклонить колени где придется — в грязи ли, в пыли или на снегу. Они были в пути уже пятнадцать суток, продвигаясь от Мариэтты на север, и Хэлли Чемберс успел порядком наскучить Полковнику. Вначале Хэлли показался ему необычным и интересным типом. Полковник подумывал даже, что наконец-то ему посчастливилось встретить жан-жаковского «естественного человека»: ведь Хэлли родился и вырос в этом диком краю, простой, чистый, не испорченный цивилизацией, оставшейся на Востоке, по ту сторону гор. Полковник хотел отнестись к нему с приязнью. У него даже раз мелькнула мысль взять Хэлли к себе на службу и получить возможность изучать простодушного человека, ничего не знающего ни о Гамильтоне, ни о политике, ни о банках и коммерческих операциях, ни о бизнесменах Новой Англии. Но спустя неделю, лежа как-то без сна на спине под телегой, он признался себе, что Хэлли Чемберс весьма примитивен, что духовности в нем не больше, чем в ласковой собаке. Истинное дитя природы — он не получил от этой природы ничего, кроме простоты, а Полковник понимал, что простота без прикрас убийственно скучна. Даже религиозность Хэлли Чемберса не была естественным преклонением дикаря перед божеством. Растление в какой-то момент проникло из-за гор — может, даже было занесено матерью Хэлли, — и бог, которому молился он, ничем не отличался от самого обыкновенного, довольно-таки пошлого бога методистов — мэрилендских лавочников и барышников.
Полковничья кобыла Бэль была чистопородная гнедая лошадь с белой звездочкой на лбу, и, когда они остановились в виду поселения Пентленд, поджидая отставший обоз — запряженные волами телеги, — она, утомленная долгой дорогой, слегка понурила красивую голову. Утомил ее не вес Полковника, а длинная трудная дорога. Полковник был сухощав, с небольшой точеной головой и ястребиным носом. Если бы не выражение глаз и не мягко очерченный рот, к уголкам которого сбегались насмешливые морщинки, он мог бы показаться человеком надменным. У него был квадратный лоб и выдающийся вперед под острым углом подбородок. Полковнику исполнилось пятьдесят два года, но на вид ему можно было дать лет на десять меньше, так как он всегда вел правильный образ жизни, не умерщвляя плоть, но и не разрушая ее кутежами и излишествами. Он любил хорошую пищу и тонкие вина, не чурался он и женщин, если любовь не влекла за собой осложнений. Позади он оставил легкую жизнь, большой дом и необозримые плодородные поля; но сейчас, сидя на своей усталой Бэль и глядя через лежащие перед ним болота на Пентленд, он думал, что едва ли когда-нибудь еще увидит Мэриленд и те поля. В пятьдесят два года он начинал жизнь сначала, оставив в Мэриленде молодую жену, беременную первым ребенком, которая должна была приехать к нему после появления на свет младенца и после того, как будет выстроено пристойное жилище, долженствующее стать для нее домом в этой глуши. Несмотря на то, что голубые глаза смотрели молодо, что-то внутри Полковника омертвело. Ему опостылела прежняя жизнь, политиканы и банкиры. Опротивели людская нечестность, продажность, нетерпимость и низость, надоела цивилизация, все это породившая. И оттого что внутри него что-то омертвело, он начал искать утешения в мечте. Мечте, свойственной его эпохе, потому что он принадлежал восемнадцатому столетию и продолжал жить в нем до самой своей смерти, наступившей, когда девятнадцатое столетие успело перевалить за половину.