У него была привычка возвращаться и исчезать таким вот образом. При жизни Элин это произошло по меньшей мере раз шесть. Обычно в таких случаях она находила записку, из которой узнавала, что ее муж уехал, и затем в один прекрасный день, года четыре спустя, услышав звонок позднего посетителя, спускалась в аптеку, думая, что это кто-то пришел за лекарством, и обнаруживала за дверью собственного мужа. Он входил, ужинал и ложился в ее постель, не делая никаких попыток объяснить свое отсутствие, будто и не уезжал никуда. Вопроса о разводе просто не возникало; думаю, она не рассталась бы с ним, даже если бы жила в дни, когда развод стал повседневным делом. Она никогда не расспрашивала о его странствиях, и он редко говорил о них, так что она, собственно, и не знала, где муж пропадал и что делал. По всей видимости, отца Элин это смущало так же мало. Его мысли постоянно витали где-то далеко, и он вряд ли вообще замечал отсутствие или присутствие зятя.
После первой отлучки он прожил дома почти год, а потом в самый канун гражданской войны снова исчез, оставив записку на обеденном столе. На этот раз он отправился в Монтану, где дрался с индейцами и искал медь, кочуя из поселения в поселение и проводя по нескольку недель кряду в неприступных горах в полном одиночестве. Был у него мул, кирка да лопата и тюк, набитый главным образом книгами. Ему так и не удалось напасть на богатые залежи, хотя он сделал несколько заявок, довольно-таки расплывчатых, документы на которые впоследствии утерял. Но мне кажется, что искал он вовсе не золото и не медь. На беду его семьи, кажется, не было еще человека, который стремился бы к богатству меньше, чем он. Поиски золота и меди были лишь предлогом побыть в одиночестве, без которого он просто не мог существовать.
Отец Джонни родился во время его второй отлучки. Гражданская война успела кончиться, и отцу Джонни исполнилось четыре года, когда снова вернулся странник, снял шляпу и сел ужинать, обнаружив, что у него уже два сына, а не один.
Сыновья почти не знали его, за время их детства и юности он провел дома в общей сложности не больше трех лет, но и тогда держался отчужденно и очень мало интересовался ими. По всей вероятности, в молодости и в зрелые годы было в нем что-то известное и понятное лишь его жене — может, какая-то отзывчивость, неожиданные вспышки нежности, о которых никто и не догадывался. Во всяком случае, она всегда была за него горой и после смерти своего отца сохранила аптекарский магазин как средство существования для себя и для своих двух сыновей. Однако дело прогорело, и аптеку пришлось ликвидировать. А когда и вырученные за нее деньги были прожиты, восемнадцатилетнему отцу Джонни пришлось поступить в банк. Старый Томас Уиллингдон поддерживал их, от старшего же сына поддержки не было — как только ему стукнуло девятнадцать лет, он тоже отправился странствовать по свету.
Элин, бабушка Джонни по отцу, умерла еще до его рождения. Как-то раз, почувствовав сильную боль в желудке, она отказалась вызвать доктора и приняла сильное слабительное. Оказалось, что это был приступ аппендицита, и принятое слабительное убило ее — бодрую, полную сил шестидесятилетнюю женщину. По фотографиям у нее доброе лицо с тонкими чертами — лицо человека, который не станет сваливать на других свои обязанности. После свадьбы родители Джонни поселились вместе с ней, потому что жить на два дома не хватало денег, и невестка со свекровью жили душа в душу до самой смерти Элин. А мать Джонни была женщиной с характером. И все же свою свекровь она обожала.
Всю жизнь Старик был несчастлив, кроме тех коротких промежутков, когда жил в полном уединении. Очевидно, он просто был не способен ни давать людям тепло, ни принимать его от других. В какой-то момент он был очень сильно обижен, и страх новой обиды преследовал его до самой смерти, вот почему он все больше и больше замыкался в себе. По природе очень эмоциональный, он был достаточно силен внутренне, чтобы контролировать свои эмоции, и чужая несдержанность вызывала у него отвращение. Бурные сцены, скандалы и обмороки Марианны оставили след на всех ее детях, и воспоминание о том, казалось, навеки заморозило ее сына, сделав для него невозможным проявление каких бы то ни было чувств. Обе ее дочери умерли старыми девами, слишком запуганные, чтобы выходить замуж. Но с сыном Томасом дело обстояло сложнее. Под ледяной поверхностью в его жилах текла ее же горячая кровь, к которой примешивалась струя холодной чувственности старого Томаса Уиллингдона.