Старик был озлобленным, мрачным человеком, и в то же время чувствовалось, что ему понятны некоторые вещи, недоступные пониманию других людей. Может, из-за этого так неприятно ощущалось его присутствие любой компанией. Встретив взгляд его блестящих глаз, вы начинали понимать, что никакая маскировка, никакое притворство не помогут, потому что они пронизывают вас насквозь и видят таким, какой вы есть, со всеми пороками и грешками, жалкой ложью и гаденькими мыслями. Взгляд Старика трудно было вынести, и это заставляло людей ненавидеть его. Ему от природы было дано понимать больше, чем нужно, а перенесенные страдания отточили эту способность, и в конце концов он стал распознавать в людях то, на что сами они предпочитали закрывать глаза.
Вскоре после того, как Старик поселился в сером доме, соутробной сестре его матери Сапфире исполнилось сто лет, и на торжество были приглашены все потомки Йорга и Эльвиры: это был первый сбор клана после того, как Эльвира, тогда уже старуха, собрала в большом ван-эссеновском доме всех своих сыновей, дочерей и внуков. Она умерла уже лет пятьдесят тому назад, и сейчас старшей в роду была Сапфира. Столетняя старуха сама писала пригласительные письма главам бесчисленных ветвей семейства. Одно такое письмо, написанное дрожащим, корявым почерком, пришло Старику, которому самому было за восемьдесят, с приглашением приехать с сыновьями и внуками в июне на ферму «Спринг Хилл» в округе Освего на торжественный юбилей.
Но Томас Уиллингдон уже отпутешествовался. Его скитаниям пришел конец, он приехал домой умирать, и его было не выманить из надежных стен собственной комнатки над кухней. Семья находилась в тисках финансового кризиса, так что нечего было и думать всем пускаться в длинное путешествие в южную часть штата. Поэтому на семейном совете было решено, что поедут на торжество Джонни и его отец, представляя четвертое и пятое поколения рода, основателями которого были переселившиеся в новый край Йорг и Эльвира.
Для Джонни это было первое длинное путешествие на поезде, и от волнения, жары и духоты его тошнило всю дорогу. По прибытии в Уильямсбург они узнали, что все гостиницы и пансионы в городке уже заполнены потомками Йорга и Эльвиры, так что в конце концов им пришлось просить пристанища у Сапфиры. Ее собственный дом был забит до отказа, и им с трудом нашлась комнатка над конюшней, которую обычно занимал один из работников. Комнатка была маленькая, с некрашеными дощатыми стенами, она насквозь пропахла лошадьми, упряжью и мылом, и, выглянув поутру в окошко, можно было наблюдать жеребят и однолеток, резвившихся в загоне. Для маленького мальчика такая комната была лучше любых дворцовых палат. Для отца Джонни, страстного лошадника, она была раем. Отец с сыном кормили жеребят сахаром, осматривали племенных кобыл и трепали по холкам двух могучих жеребцов — Юпитера и Ахиллеса. Лошади были кругом. Вы видели их, ощущали их присутствие и слышали запах этих великолепных рослых моргановских жеребцов, кобыл и жеребят.
Сапфира по-прежнему жила на ферме, на которую приехала прямо из-под венца свыше восьмидесяти лет тому назад. Чтобы попасть на ферму, нужно было свернуть с шоссе, идущего от Уильямсбурга, и проехать под аркой, на которой было выведено золотыми буквами: «Скотоводческая ферма Спринг-Хилл». Сразу за аркой начиналась кленовая аллея, к которой с обеих сторон примыкали пастбища; пасшиеся там кобылы и жеребята всех возрастов и размеров, услышав, что кто-то едет мимо, поднимали головы, а затем начинали кругами носиться по полю.
Дом был похож на дом Полковника — большой, белый, со множеством флигелей и пристроек, стоял он на пологом холме. У подножия холма бил мощный холодный ключ, орошающий пастбища. Вначале вода подавалась наверх в дом при помощи старинного поршня, но Сапфира была сторонницей прогресса, интересовалась последними достижениями техники и уже давно установила вместо этого поршня машину, работавшую на керосине. Поместье не выглядело живописно, для этого оно было слишком зажиточным и современным. Все ограды были деревянные, а огромные коровники и конюшни покрашены в общепринятый вишневый цвет. По углам коровника поднимались силосные башни — первые во всем штате.