Сапфира была богата. С тех самых пор, как она бежала рядом с фургоном по дороге из Мэриленда, собирая в мешочек сизые перышки сойки и блестящие камушки, она неустанно накапливала богатство. Это она со своим проницательным умом и энергией, проявившимися еще в юности, создала при посредстве украшенного бакенбардами, несколько ограниченного супруга скотоводческую ферму, провела целый ряд удачных биржевых спекуляций и сумела правильно разместить капитал. А когда в шестьдесят семь лет ее супруг скончался от воспаления легких, она взяла все дела в свои руки. Очень скоро после его смерти выяснилось, что ценность он собой представлял разве как производитель. Всем стало очевидно, что это ее ум ворочал делами и изыскивал пути к дальнейшему обогащению, потому что она не только сберегла состояние, нажитое при живом муже, но и сильно приумножила его. Уже почти сорок лет она вдовствовала и становилась с каждым годом все богаче и богаче.
В день юбилея на лужайке под деревьями были поставлены четыре невероятно длинных стола, вокруг которых расселись потомки Йорга и Эльвиры Ван Эссен. Всех их было за полторы тысячи, но несколько сот приехать не смогло. Кое-кто жил в Калифорнии, кое-кто в Вашингтоне и Орегоне, некоторые находились в Европе, а один правнук, имевший пятерых детей, служил консулом в Сингапуре. Присутствовали Патерсоны и Биттеруорты, Уиллингдоны и Ван Эссены, Джонсы и Макдональды — в большинстве своем скромные, рассудительные люди самых разнообразных профессий, начиная с кузнеца и кончая старшим сыном Сапфиры Эбеном — в прошлом конгрессменом, и ее внуком — сенатором штата. Всего прямых потомков у нее было сто восемьдесят шесть человек, и только несколько человек из них не смогли приехать. Йорг и Эльвира — патриарх и матриарх — потрудились на славу. У них осталось в этом новом краю достаточно потомков, чтобы населить целый городок.
Для пиршества были зажарены на вертеле три быка и пять барашков, не говоря уже о бесчисленном множестве кур, изжаренных в кипящем масле, кукурузе и картофеле в мундире, испеченном в золе, для чего потребовался костер, поглотивший целиком несколько больших деревьев. Пили сидр, пиво и холодную родниковую воду, ели всевозможные пироги. Подавали на столы дочери Сапфиры, ее внучки и правнучки. Была среди них даже одна праправнучка, девочка лет одиннадцати, для которой было приготовлено место рядом со старой Сапфирой во главе центрального стола.
Под деревьями и вокруг костров собрались дядья и тетки, двоюродные братья и сестры, племянники и племянницы, дети, внуки и правнуки, до той поры в глаза друг друга не видевшие. Иные и не подозревали о существовании многих своих родственников. Они сидели и сплетничали, болтали, рассказывали о себе, сговаривались относительно будущих встреч, которые вряд ли когда-нибудь состоятся. Только один человек знал всех присутствующих или хотя бы знал об их существовании. Это был Эбен, старший сын Сапфиры, конгрессмен, которому самому уже стукнуло восемьдесят два года. История рода была его коньком. У него был огромный журнал, куда он в строгом порядке заносил имена всех представителей рода.
Наконец, когда все было готово, быки и барашки зажарены до идеальной готовности, из дому в сопровождении своего сына Эбена появилась старая Сапфира.
Это была крошечная старушка, немногим больше воробья. На ней было лиловое платье (она терпеть не могла черный цвет) и шляпка, расшитая бисером и украшенная страусовыми перьями. Лишь только она спустилась с крыльца и ступила на газон, молчание, подобно тени от облака, опустилось на широкую лужайку, и головы всех потомков Йорга и Эльвиры Ван Эссен повернулись к ней.
На Джонни напал страх, почти паника при виде такой глубокой старости, и он осторожно схватился за руку отца. «Она очень подвижна для столетней!» — сказал кто-то рядом, а кто-то другой прибавил: «Не будь ее, не было бы здесь и нас — ста восьмидесяти двух человек». Послышался нервный смешок, и вдруг в дальнем углу лужайки кто-то крикнул «ура», которое покатилось от группы к группе, подхваченное всеми. Сапфира обернулась с удивленным видом и встала, опершись на палку и поглядывая по сторонам. Постепенно до ее сознания дошло, в чем дело, и древнее лицо смягчилось. Она улыбнулась, подняла кверху свою палку с дружелюбным видом человека, знающего себе цену и привыкшего, чтобы его слушались, и потрясла ею в знак приветствия всем потомкам Эльвиры и Йорга. Кто-то затянул «Доброе старое время», и после того, как песня была спета, гости двинулись к столам.
Но потомков собралось больше, чем рассчитал достопочтенный Эбен, и кое-кому из дальних родственников пришлось пообедать прямо на траве под деревом, потому что мест всем не хватило.