В те дни, такие близкие и в то же время такие далекие, каждая деревня имела свою особую прелесть как хранилище реликвий жизни, почти совсем уже ушедшей. Сто лет тому назад все эти деревеньки были поселениями, разбросанными вдоль индейской тропы, в местах, где земля была плодородной, или притулившимися на берегу какой-нибудь речушки; не прошло и полувека, как их судьбы в корне изменились в зависимости от их удаленности или приближенности к железной дороге. Иной деревне повезло, и она стала небольшим торговым центром, куда по воде и по суше свозили свои продукты окрестные фермеры, но большинство оставалось в стороне и постепенно хирело и разрушалось, тогда как молодое поколение покидало их, устремляясь в городки, оказавшиеся по воле случая расположенными вдоль линии железной дороги. Когда Джонни достаточно подрос, чтобы разъезжать с отцом повсюду, обойденные деревни успели наполовину опустеть и обветшалые дощатые дома, построенные переселенцами из Новой Англии, стояли с выбитыми окнами, распахнутыми настежь дверьми и болтающимися на одной петле ставнями. Во фруктовых садах распоряжался золотарник, и кусты сирени, разросшись, превращались в непроходимые джунгли; кое-где возле подгнившего частокола виднелись остатки цветников — несколько мальв, тянувшихся вверх, как стоящие во фронт часовые, два-три кустика лиловых колокольчиков, крошечная полянка сальвий, которые постепенно удушал наступающий со всех сторон фенхель. Оставались в этих деревнях лишь люди, которые были слишком стары, чтобы уехать куда-нибудь; они обычно сидели на пороге или где-нибудь на солнышке или копошились в запущенных садах. Казалось, этот мирок был населен одними стариками. На перекрестке под развесистыми ивами обязательно стояла колода, поросшая мхом. В ней всегда была холодная и прозрачная вода, бежавшая по трухлявым деревянным трубам, и здесь жарким летним днем всегда можно было напоить лошадей и самому напиться вместе с ними.
Когда старики умирали, дома, где они прожили всю жизнь, умирали вместе с ними, потому что никакой ценности не представляли. Покупать или снимать их не находилось желающих; в некоторых деревнях оставались всего двое-трое доживающих свой век стариков да старух; они жили среди одичавших садов в полуразрушенных домах, заселенных тенями минувшего; а потом и они умирали, и тогда наступало полное безмолвие.
В Онаре был даже дом, о котором упорно говорили, что в нем водятся привидения. Когда Джонни впервые увидел его, там уже лет пятьдесят никто не жил, и необитаемый, отгороженный от всех бурно разросшимися деревьями и кустами, он тихо разваливался. Прямо из крыши, как из проткнутого шпагой сердца, торчало дерево акации.
Неизвестно, стоит ли еще старый дом, но саму деревню сейчас не узнать. Теперь до нее можно добраться из Города за двадцать минут по прекрасному, залитому асфальтом шоссе, и деревня возродилась; только теперь в ней живут не люди, продвигавшие все дальше границу заселения Америки, а мужчины и женщины, работающие в магазинах, конторах и на заводах Города, до которого каких-нибудь сто лет тому назад надо было ехать верхом по трудным лесным дорогам по крайней мере полдня. Большинство старых домов снесено, и школа-интернат, основанная старым Джеми и его друзьями, исчезла с лица земли. Появились новые дома, некоторые из старых отделаны заново, и на площади, где прежде в тени ивовых деревьев стояла колода с водой, теперь красуются бензоколонка и кафе-мороженое.
Отец Джонни знал толк в лошадях, но, поскольку он постоянно сидел без денег, ему приходилось довольствоваться теми, что по карману. Он знал всех знаменитых рысаков и готов был проехать любое расстояние, лишь бы посмотреть бега. Лошади, которых ему удавалось купить или выменять, всегда имели какой-нибудь изъян. У всех у них были задатки хороших бегунов, но все они были или хворы, или тугоузды, или излишне норовисты. Он всегда надеялся, что каким-то чудом сумеет излечить их от того или иного порока, но Джонни просто не помнил случая, чтобы ему это удалось, несмотря на все его старания; не помнил он также, чтобы хоть одна из них когда-нибудь участвовала в бегах. Больных отец отсылал на Ферму, на подножный корм, тугоуздых же и горячих пытался исправить сам; иногда он позволял и сыновьям принять в этом участие. Он вечно продавал, покупал и менял лошадей, и это занятие доставляло ему истинное наслаждение.