Годных лошадей семья использовала как упряжных и верховых, и получалось, что в детстве Джонни имел дело лишь с тугоуздыми и строптивыми лошадьми. Запряженные в экипаж, они артачились, а могли и понести; случалось, что мать Джонни, доведенная до отчаяния, закатывала отцу сцену и требовала себе для выезда хоть одну приличную лошадь.
Будучи страстным лошадником и к тому же политическим деятелем, Джеймс Уиллингдон был знаком со всеми кучерами, владельцами лошадей и жокеями в штате. Через него узнал их всех еще в детстве Джонни, узнал и десятки барышников и содержателей конюшенных дворов. Конюшенные дворы ушли безвозвратно, и нет примет, более символичных для своего времени, чем конюшенный двор и гараж. Нигде так не бросается в глаза расхождение в темпе работы. Конюшенный двор всегда отличался сонливостью и некоторым разгильдяйством. Хозяин и конюхи, если не было работы, вечно клевали носом, сидя по своим углам. Если они не спали, то резались в карты и домино. Что могло быть для маленького мальчика интереснее конюшенного двора с его запахами конского пота и аммиака, сена, мыла и кожаной сбруи. Тут же вертелась неизменная сучка со своим выводком и сытая, гладкая кошка, а то и две, державшиеся для устрашения крыс, которыми кишел сеновал. Было что-то в конюшенных дворах, одинаково влиявшее и на хозяина, и на его конюхов, вырабатывавшее определенный характер и поэтическую плавность не слишком скромной речи. На конюшенном дворе маленький мальчик мог беспрепятственно набираться неприкрытых сведений о жизни, которые преподносились с грубоватой откровенностью, но не без юмора, — как в романе Рабле. Наверное, было что-то умиротворяющее в этой жизни вразвалочку. Джонни казалось, что никто никогда на конюшенном дворе не работает, а все только сидят развалившись — летом в тени векового вяза и платанов, а зимой вокруг большой чугунной печки, — попивают кофе и играют в карты засаленной колодой. Конюхи отнюдь не блистали чистотой, от них постоянно несло навозом. Многие из них жевали табак и мастерски плевались, но все они были добродушны, могли, когда надо, пошевелить мозгами и все обладали чувством несколько скабрезного юмора, прекрасно соответствовавшего общей обстановке. На фермах и на конюшенных дворах Джонни набирался сведений о вещах, знать о которых ребенку, пожалуй, рановато, но ничего особенно плохого в таком просвещении не было, потому что относились там к этим вещам снисходительно и без фарисейства, и если даже мысли этих людей были излишне часто заняты вопросами пола, так что ж тут поделаешь, если больше им занять свои мысли было решительно нечем. В большинстве семейств на конюшенные дворы смотрели как на рассадники праздности и порока, где ребенка могут научить любым пакостям, так что богобоязненные родители запрещали своим чадам болтаться среди конюхов. Быть может, из-за пристрастия отца Джонни к лошадям и всему имеющему к ним отношение, никто не мешал Джонни бегать на конюшенные дворы когда ему заблагорассудится, и, право же, то, что ему приходилось слышать там, было куда более безобидно и менее грязно, чем то, что передавалось шепотком в раздевалках Ассоциации молодых христиан.
Джонни с братом знали, кажется, все конюшенные дворы в Городе и в Округе, и нередко, разъезжая с отцом во время предвыборной кампании, Джонни проводил ночи на большом сеновале или на койке у чугунной печки, укутавшись в попону, пропитанную восхитительным конским запахом.
В Городе было три больших конюшенных двора, бывших для Джонни постоянным источником радостного удивления. Недалеко от их дома, в конце переулка, обсаженного огромными платанами, находились «Конюшни Пейнтера». Здесь был центр всех городских сплетен, здесь же нанимали экипажи для свадеб и похорон. Если в городе случалось убийство, о нем во всех, самых ужасных подробностях можно было узнать у Пейнтера. У Пейнтера же можно было почерпнуть массу разносторонних сведений относительно любовных похождений неких святош из числа уважаемых граждан. Если в Железнодорожной гостинице, случалось, арестовывали сына церковного старосты, развлекавшегося с горничной, и он назывался чужим именем, у Пейнтера узнавали об этом буквально в ту же секунду.
Никто не ездит больше на лошадях, и конюшни давно снесены. Вместе с ними ушло и удивительнейшее средство передвижения — темное, пахучее, известное под названием «карета», из карет составлялись свадебные и похоронные кортежи. Да и сама смерть с их уходом потеряла до некоторой степени в благолепии. Казалось, важные старые клячи, впрягавшиеся в катафалк, с каждым разом вбирали в себя что-то от тайны смерти. От них слегка попахивало смертью, так же как аммиаком. Их вид пробуждал много чувств.