Отказавшись занижать суммы налоговых обложений и пересматривать оценки, отец Джонни тем самым сломал свою карьеру. Его привлекала политика, но он не был политиком в том смысле, который получило это слово в дни Новой Эры. Его смятенные сторонники бушевали, кипятились и спорили, а один из них — судья апелляционного суда — просидел как-то ночь напролет, пытаясь убедить его, что времена переменились и для того, чтобы бизнес развивался и страна процветала, политики должны трезво смотреть на вещи.
Когда срок его полномочий истек, Джеймс Уиллингдон упрямо отказался уйти со сцены. Внутри партийной организации разыгралась борьба, его кандидатура вновь была выдвинута, и он вновь был избран. За него стояли фермеры, да и в самом Городе оставались еще старожилы, считавшие, что лучше, чтобы должность занимал он, чем какой-нибудь республиканец. Выбрав его, они, по крайней мере, лишат выгод республиканцев. Но это был последний раз, когда ему удалось добиться избрания. Затем его карьера оборвалась. Много времени спустя, когда управление делами Округа приняло совсем уж скандальный характер, прокатилась волна реформ, и с полдюжины людей отправилось в тюрьму. Только все это были добродушные покладистые люди, выдвинутые на разные должности, потому что они трезво смотрели на вещи. Ни одного бизнесмена среди них не оказалось, каким-то образом давать взятки стало в Америке явлением обычным и само собой разумеющимся. Другое дело — брать взятки. Впрочем, такое ли уж другое?
Покладистый человек из соседнего округа весьма преуспел в республиканской партии; он переходил с одного поста на другой, поднимаясь все выше и не причиняя никому никаких хлопот, пока наконец сенаторы Лодж и Пенроуз и республиканский политический босс Гарри Догерти не подстроили так, что он был выставлен кандидатом в президенты и избран. В конце концов он скоропостижно умер, так как ничего другого ему не оставалось. Но система продолжала держаться. Людей, дающих взятки, в тюрьму не сажали. Как же можно лишить свободы крупного бизнесмена, когда управление страной перестало быть управлением и превратилось в элементарный бизнес.
В самый разгар кампании и накала политических страстей Старик невозмутимо сидел у себя в комнатке над кухней, не принимая ни в чем участия. По всей вероятности, его приятель, генерал, иногда вовлекал его в политические споры, потому что генерал, подобно старому Джеми, не представлял себе жизни без борьбы и, не жалея сил, будировал общественное мнение против пародии на правительство, воцарившееся в стране, но в этом он был одинок, как датский король Канут, вздумавший остановить волны. Он умер прежде, чем худшая клика политических деятелей Огайо вознеслась в Вашингтоне, и, если они вообще обсуждали политические дела, Старик скорее всего подсмеивался над ним. Старик был старше всех не только годами, но и холодной изощренностью ума. Рядом с ним и генерал, и старый Джеми выглядели простодушными юнцами. Казалось, будто Старик принадлежит к значительно более зрелой цивилизации, а все окружающие примитивны, восторженны, оптимистичны и беспринципны — люди, у которых одно на уме: грядущие удачи и благосостояние Соединенных Штатов вообще и штата Огайо в частности. В разгар политической сумятицы он оставался бесстрастно скептичным, и было в его спокойствии что-то олимпийское.