В конце концов Джеймс Уиллингдон сам поддался на пропаганду, которую вел. Его не так-то просто было сдвинуть с места, но мало-помалу и он загорелся желанием продать все свое имущество и уехать на Северо-Запад. Там, за Скалистыми горами, лежала новая земля обетованная, где он со своей семьей сможет заново начать жизнь и где, быть может, сумеет быстро разбогатеть. Не знаю, действительно ли он серьезно собирался туда. Он умел создать мечту и жить в ней, не претворяя ее в действительность; по-моему, намечаемый великий переезд был всего лишь мечтой, и если бы кто-нибудь стал припирать его с окончательным решением, он в жизни с места бы не двинулся. А помечтать было приятно. Он не любил обязанностей и избегал их столь же старательно, сколь жена выискивала. Подозреваю, что за его мечтой стояла все та же мысль, которая служила поводом для многих переселений с места на место в прошлом. Он воображал, что, покинув Округ и переехав в новый край, каким-то чудесным образом избавится от всех докучных мелочей жизни. Два его зятя с семьями уже уехали туда и писали домой восторженные письма.
Как ни странно, именно деятельная, неугомонная жена забраковала его проект, даже в качестве мечты. Она скорее полагалась на внутреннее чутье, чем на голос разума, и считала, что инстинкт ее не подведет. В этом случае к интуиции примешивалась, как мне кажется, и некая доля здравого смысла. Отказалась она из-за подраставших детей. Она многого хотела для них в жизни — не материальных благ, нет, просто от отца она унаследовала преклонение перед знаниями и искусствами и знала, что для того, чтобы приобщиться к ним, надо жить на Востоке. В свое время она жадно тянулась к культуре, ей хотелось заниматься музыкой, но ее желания так и остались желаниями, и теперь ей хотелось дать своим детям то, что не получила она сама. Она не собиралась делать из них пионеров. Если они куда-то и переедут, то лишь на Восточное побережье или в Европу, а никак не на Запад. Хватит с нее строить Америку, пусть ее потомки пользуются плодами трудов предков.
Итак, мысль о переселении мало-помалу заглохла. Если бы Джеймс Уиллингдон и его семейство уехали на Северо-Запад, жизнь всех их сложилась бы совсем по-иному: в некоторых отношениях она была бы богаче, в некоторых — несравненно беднее.
Нефтяная авантюра продолжалась недолго и была, по всей видимости, не столь катастрофична, как большинство других. Отец Джонни остался не в убытке, сам же Джонни вынес из нее призрачное воспоминание о плоской, однообразной равнине в южной части штата Индиана. По какой-то причине — отнюдь не ради удовольствия — Джеймс Уиллингдон повез все свое семейство в места, где ему частично принадлежало несколько нефтяных скважин. Быть может, воспоминания Джонни несколько искажены, потому что в то время он был еще очень мал, но, вспоминая об этих местах впоследствии, он всегда думал, что они великолепно подошли бы Данте для одного из кругов ада.
Сколько хватал глаз земля была абсолютно плоской, без единого дерева, без холмика; когда-то, во времена доисторические, здесь была топь, сейчас она превратилась в торфянистую землю и, воспламенившись, горела, как сухое дерево, посылая в небо густые клубы дыма, застилавшего порой всю округу. Возможно, болотистая почва не имела никакой ценности, или, может, жители были в достаточной мере равнодушны и ленивы, как бы то ни было, никаких попыток затушить торфяной пожар, когда он начинался, не предпринималось. Разнообразили окрестности лишь унылые поселки — сплошь общежития, в которых жили бурильщики со своими подручными — да еще безобразные буровые вышки, торчавшие, как сухостойные рощи, везде, где только обнаруживались месторождения нефти. Но, подобно Слободке, уродливое при свете дня место, да и весь этот край приобретали с наступлением ночи какую-то суровую красоту и величие. Тусклые торфяные пожары подсвечивали снизу розовым медленно движущиеся клубы дыма над головой, а там, где толпились буровые вышки, днем и ночью горели яркие факелы природного газа. Рабочие были главным образом поляки, некрасивые скуластые люди, черные от нефти и дыма. Как-то, когда Уиллингдоны возвращались вечером в поселок, раздался оглушительный взрыв, повозку сильно тряхнуло, а в отдалении, за несколько миль от них, небо над плоской местностью полыхнуло ярким огнем. На следующий день они узнали, что фургон, груженный нитроглицерином, который везли к скважинам, взорвался; они поехали посмотреть огромную яму, оставленную взрывом. Ни от лошадей, везших повозку, ни от людей, правивших лошадьми, не осталось ни волоска.