Помимо пропаганды чисто фронтовой, весь этот огромный коллектив агитаторов и беседчиков очень много занимался разъяснением международного положения. Интерес бойцов и командиров к международным событиям нарастал с каждым днем. Чтобы удовлетворить этот интерес, политотделу пришлось систематически проводить в частях специальные инструктажи беседчиков и агитаторов.
Беспрерывная партийно-политическая работа укрепила дисциплину, еще больше спаяла красноармейцев и командиров в единый, железный коллектив, живущий одним стремлением — быстрее уничтожить японо-маньчжурских захватчиков. Патриотизм танкистов был настолько велик, что когда командир выделил 2-й батальон для выполнения боевой задачи, во
всех остальных частях экипажи с обидой и ревностью задавали один и тот же вопрос:
— Почему нас не послали в бой, мы показали бы, как надо драться.
Это стремление особенно ярко проявилось в бою 3 июля, когда бригада впервые обрушила на врага всю свою грозную силу.
Ночь перед боем была относительно спокойной, но никто не захотел лечь спать. При слабом свете луны экипажи усердно занялись осмотром машин, каждого их агрегата, каждого винтика. Лица танкистов были суровы и сосредоточены. В этой сосредоточенности угадывалась твердая решимость каждого драться с врагом до последней капли крови, делом доказать свою безграничную преданность Родине, партии, великому Сталину. И они доказали. Баин-цаганское побоище продемонстрировало все величие и могущество советской техники, всю силу советского патриотизма бойцов и командиров Красной Армии.
Характерный пример. Комсомолец-водитель тов. Просолов после гибели экипажа двое. суток просидел в подбитом танке, ведя огонь по противнику, и держался до тех пор, пока не пришли на помощь товарищи. Когда у Просолова спросили, почему он не оставил танка, водитель даже обиделся:
— Танк оставлять нельзя, — ответил он строго.
Этот простой ответ был лучшим подтверждением того, что работа, проведенная нами в экипажах накануне боя, не пропала даром. Мы достигли того, чего добивались. Но вместе с тем этот первый бой обнаружил и ряд недочетов в деятельности политаппарата, множество больших и малых недоделок, упущений.
Самым серьезным недостатком было, безусловно, то, что политотдел на первых порах упустил из поля своего зрения санитарную службу. Здесь не было должной четкости. В частях, как выяснилось, никто не знал о месте расположения медицинской роты. Санитарные машины с ранеными долго метались по полю в поисках этой роты и порой, не отыскав ее, направлялись в глубинные госпитали за 100–150 километров. При таком положении, естественно, от частей на длительное время отрывались и врачи, и транспорт. Обстановка властно потребовала немедленной помощи политотдела. Мы перебросили в санитарную службу в качестве военкома секретаря бригадной партийной комиссии тов. Живолукова и установили неослабный контроль за деятельностью всего медицинского персонала. Это дало свои положительные результаты. Во всех последующих боях санитарная служба работала безупречно.
Вторым слабым местом, которое нам удалось нащупать в первом же бою, была информация из частей о боевых действиях, о героизме, политико-моральном состоянии и материальном обеспечении. Она, как правило, страдала неполнотой и часто запаздывала. Больше того, часто информация носила искаженный характер. Раненые, а также бойцы, отправленные в тыл для ремонта танков, рассказывали о бое, исходя из своих личных впечатлений и переживаний. Многие из этих рассказов, особенно те, которые исходили из третьих уст, неправильно освещали положение на фронте. «Слушки» ползли подчас незаметно и наносили серьезный вред.
Политотдел немедленно принял меры. Мы разослали своих работников в части для информации о действиях наших частей на фронте, во всех частях провели собрания, на которых подробно обсудили результаты первых боев. Весь политаппарат, партийные и комсомольские организации получили указания по этим вопросам. Упорная работа по налаживанию правдивой информации сказалась на деле. Вымышленным слухам никто верить не стал.