Таким манером скользим мы над зеленой маньчжурской травой. Как дошли до речки, легче стало. Тут и фронт показался. Взял машину «на набор». Взвились. Ну, чорт побери, как будто выкарабкались.
Нашел я свой аэродром, сел, выскочил.
— Ну, — кричу всем, — вытаскивайте дорогой багаж!
Никто не понял, думали, что японца привез, вот история!
А когда Забалуев вылез. — такой восторг, честное слово! Ведь его в полку страшно любят. Человек он замечательный. И как командир и вообще. И семья у него замечательная. Он меня с ней после познакомил… Я его сынка увидел, про которого, помните, он мне накануне рассказывал.
— Смотри, — говорит мать, — вот дядя, который нашего папу привез. Что надо сказать?
— Спасибо, — говорит мальчик.
— Ну вот, кажется, все…
В один из горячих дней генерального наступления мы были свидетелями большого воздушного боя, происходившего над фронтом. В воздухе находилось более двухсот самолетов.
Было это утром, в ветреный августовский день.
Бой развертывался по вертикали, начиная от шести тысяч метров и до самой земли, где уже дымились обломки нескольких сбитых «японцев».
Подробности воздушного боя были с земли мало понятны. Некоторые самолеты опускались по кривой, уходя за облака, другие делали стремительный разворот, камнем обрушивались вниз, чтобы минуту спустя снова налететь на врага. Время от времени с неба доносился приглушенный расстоянием звук короткой пулеметной очереди. Встретившись и обстреляв друг друга*, советские и японские летчики разворачивались — каждый стремился взлететь над другим и «прижать его» к земле. Внезапно то там, то здесь вспыхивало пламя. На солнце блестела плоскость падающего самолета; через секунду из земли вырывался столб дыма — еще один японский самолет сбит.
В стереотрубу видны были отдельные детали боя. Особенно запомнился нам серебристый биплан какого-то советского летчика, делавший поистине чудеса. Как мы узнали впоследствии, это был самолет Грицевца.
Через два дня мы расспрашивали у Грицевца о подробностях этого боя.
— Про который бой вы спрашиваете? — сказал он припоминая, — про вчерашний? Ах, позавчера! Когда — утром или днем? Было такое дело. Поработали мы с товарищами. Как раз к другу моему привязался японец. Мучит его с хвоста. Я пошел на японца. Встретились мы с ним — лоб в лоб. Он на японский манер переворачивается вверх брюхом и строчит по мне из пулемета. Думал на этом выгадать, да прогадал. Я поднимаюсь выше и бью по нему сверху, в самую его середину. Японец выворачивается и пикирует. Я за ним. Он — в штопор, притворяется, что подбит и падает. Думаю — врешь, не вырвешься! И за ним. Смотрю, он в облачность ныряет. Я тоже. Вылезаю из облака и жму его с хвоста. Сильно жму. Вижу — он падает, на этот раз — по-настоящему. Грохается в землю и горит, как факел.
Этот день был поистине траурным для японской авиации. Советские летчики сбили сорок восемь японских машин. На всех участках фронта валялись разбитые и дымящиеся японские самолеты.
— Денек был интересный… — сказал Грицевец.
Он не докончил фразы.
Из палатки выбежал дежурный и, подняв ракетный пистолет, трижды выстрелил.
Отовсюду сбегались летчики.
— По самолетам!
Шлем на голову. Очки на глаза. Прыжок в кабину, бешеный рев винта — не прошло и двух минут, как Сергей Грицевец во главе своей эскадрильи взвился в воздух.
Через час самолеты вернулись.
— Как слетали? — спросил начальник штаба, раскрывая блокнот.
— Сбито пятнадцать. Наши вернулись все…
Грицевец сбросил парашют и пошел к палатке — легкий, улыбающийся, бодрый, словно действительно он вернулся с прогулки, а не из воздушного боя.
Один за другим к палатке штаба сходились летчики, шумно обмениваясь впечатлениями только что прошедшего боя.
Крепкая, проверенная в опасностях боевая дружба связывала пилотов эскадрильи Грицевца. Этому сильно помогал сам командир. Веселый, непосредственный, прямодушный, он высоко ценил чувство товарищества. Он умел по-настоящему любить и уважать своих боевых друзей. Ему платили тем же.
Отличный «воздушный педагог», он всегда находил точные слова, передавая свой опыт другим.
— В воздухе надо вести себя так же, как на земле — только немного хладнокровней, — сказал Грицевец одному молодому летчику, которого он вводил в бой.