Пока рвутся снаряды, японцы прекратили наступление, а мои боевые друзья очищают от песка винтовки, готовят гранаты и охотятся за снайперами и связистами, которые залегли впереди нас, метрах в шестидесяти. Я стараюсь собрать свои мысли и восстановить в памяти все события прошлой ночи.
— Усните, товарищ политрук. Мы посмотрим, откопаем, если завалит снарядом, — говорит красноармеец Безбородов, лихой, бесстрашный разведчик.
Его лицо покрылось слоем грязи от порохового дыма и песка, но голубые глаза блестят, как всегда, остро и выразительно.
Устал?
— Нет. Умыться бы, товарищ политрук, все как рукой снимет.
Да! Умыться бы… Хотя бы глоток воды для раненых!
Безбородов поворачивает голову туда, где лежат тела павших товарищей.
— Жалко комиссара!.. Впереди шел. Воодушевлял всех… Пьяные сволочи!.. — и он грозит кулаком японцам, которые залегли в своих окопах.
— Трусы, подлые трусы! — еще раз потрясает кулаком Безбородов. — Мы отомстим этой пьяной своре за наших товарищей, за комиссара Куропаткина…
Наши взгляды падают на кучи японских трупов.
— Командир части приказал сосчитать, — говорю я.
— Трудное задание он дал, — отзывается с улыбкой Безбородов.
Я замечаю, что он тоже старается сосчитать всех убитых японцев. Как бы угадав мои мысли, он говорит:
— А мы ведь выполнили свое обещание, выполнили задачу народного комиссара: за драгоценную жизнь одного красноармейца — двадцать вражеских жизней.
Безбородов задремал. Но вдруг встрепенулся и тихо сказал:
— Сегодня достану «языка». Пойду ночью — один или с Чадовым. Командир части приказал «языка» достать. Я достал одного, да по дороге его ухлопали. Я не связал его, а он побежал. Ну, кто-то его и того… Ничего, сегодня еще достану, не уйдет…
26 августа. Вчера, после беседы с Безбородовым, за дневник взяться не мог. Артиллерия неожиданно прекратила огонь, и японцы с криком «банзай!» кинулись в атаку. Но днем они трусливы. В штыки не идут. Бросают гранаты, строчат из пулеметов, а русского штыка боятся. Говорят, они оправдывают эту боязнь тем, что павший от штыка японец попадет будто бы в ад.
Атака японцев была отбита без потерь. После этого встала не менее важная задача — избавиться от японских трупов. Приказываю зарывать трупы позади нас. Трофеи складываем в окоп, чтобы сохранить от снарядов. Трофеев много. Здесь нами были уничтожены офицеры. Рядового нет ни одного. Исключительно офицеры. Чего только нет у них в походных сумках! Бумага, карты, приказы, баночки, склянки, духи, пудра, фотокарточки, документы, вино, спирт, опиум, сигаретки. Беру особенно важные бумаги, закладываю в сумку и отправляюсь с бойцом на командный пункт. Командир части Захаров перебирает эти документы:
— «Языка», «языка» теперь необходимо достать.
— Достанем, — утвердительно отвечаю я. — Упустили одного, — ухлопали. Больше не упустим. Будет ли подкрепление, товарищ майор? Бойцы устали.
— Ничего, Крайкин, держитесь. Подкрепление будет, Главное, снаряды берегите.
По голосу майора чувствую, что подкрепления пока не будет.
Есть держаться!
Обратно идем, нагруженные гостинцами.
— Балейские рабочие и колхозники прислали, — сияюще заявил секретарь партбюро Мысляев. — Раздай бойцам, расскажи, что вся страна следит за нашими героями…
Это самое драгоценное для нас в суровые дни. Удесятерятся силы, будем сдерживать натиск хоть целого полка.
Ползем, подтаскивая за собой гостинцы, термос с водой, гранаты, хлеб. В рост итти нельзя: изо всех щелей и кустов свистят пули японских снайперов, залегших с ночи.
Нет предела радости бойцов. Они почти все балейцы. Не веря глазам, они щупают, осматривают узелки с гостинцами.
С балейцем коммунистом Бочкаревым делю гостинцы поровну на каждого бойца. Захватив на свой взвод подарки и буханку хлеба, Бочкарев направляется к бархану. Идем вместе, инструктирую его насчет раздачи гостинцев. Вдруг притихшая на время артиллерия снова заговорила. По свисту догадываюсь, что снаряд летит на нас.
— Ложись, Бочкарев!
Сам падаю в щель на полузарытого мертвого японца. Через секунду меня оглушил разрыв снаряда, а затем я почувствовал на себе тяжесть тела.
— Бочкарев! Бочкарев!
Поворачиваю голову. Острый запах крови. Бочкарев мертв. Осколок снаряда угодил ему в висок.
— Прощай, дорогой товарищ, — шепчу я, вынимая из его кармана документы, партийный билет.