«Прощупывая» трупы, бойцы наткнулись на одеяло, которое подозрительно шевелилось. Отдернули край. Под одеялом лежал снайпер в полном снаряжении. От него несло спиртом.
— Этот долго не протухнет, — смеялись бойцы.
— Ну, поднимайся, пьяница, довольно…
Замаскировался хорошо. Ночью он стрелял по нашим бойцам.
Потом выловили еще нескольких снайперов. Некоторых пришлось приколоть или застрелить: сопротивлялись.
Достали воду. Взяли бензин из подбитого японцами тягача и промыли свое оружие. Запаслись гранатами. Артиллерия стала не опасна. К разрывам снарядов привыкли, создали «аварийную» группу для откапывания. Организовали в окопах прием в ВКП(б) и комсомол.
С отдельными провокационными вылазками врага справлялись легко, подпуская японцев к самым окопам и уничтожая их штыком и гранатой.
31 августа. Вечером был получен приказ командования фронта:
«Товарищи бойцы, командиры, комиссары и политработники! Вашими боевыми подвигами гордится великий советский народ. Вы вписали новые славные страницы в историю героических побед РККА. История войн знает немного примеров такого блестящего выполнения плана окружения и уничтожения большой группы противника, какой осуществили вы…
Командование поздравляет всех бойцов, командиров и политработников с блестящей победой над врагом и объявляет благодарность всем участникам боевых действий в районе реки Халхин-Гол…»
Всем участникам боев… Значит и нам. Значит и нас не забыли в этом бархане — «в бархане смерти» или в «могиле японцев», как называли это место бойцы. О нас знают и помнят. Нам дают высокую оценку, объявляют благодарность!
Приказ зачитывался до дыр, он обходил всех бойцов, его передавали из окопа в окоп. Где-то послышался «Интернационал». Подхватили все. Даже артиллерия противника на время стихла, как бы прислушиваясь. Затем с новой силой — в бархан посыпались снаряды.
Полирук В. КУЛАГИН
ПОЛИТРАБОТА НОЧЬЮ
Бои очень часто разгорались ночью. Изощряясь в своем коварстве, японцы старались различными провокациями обнаруживать наши огневые точки.
Надеясь поймать нас врасплох, они ночью подсылали диверсионные группы.
Все это требовало от меня умения вести политическую работу с бойцами не только днем, но и ночью.
С вечера я и мои заместители начинали ползком переходить из окопа в окоп, рассказывали каждому красноармейцу обстановку. Я постоянно делился с бойцами своими наблюдениями и стремился к тому, чтобы и они научились оценивать каждый случай коварства японцев.
Японцы, желая ночью обнаружить наши огневые точки, действовали так: они поднимали сильный шум, вели стрельбу трассирующими пулями, сидя у себя в окопах, кричали «банзай». Они рассчитывали на то, что наши бойцы, приняв все это за чистую монету, в свою очередь также откроют огонь.
Эту хитрость врага мы разгадали и ответили двойной хитростью. Я рассказал бойцам, как следует реагировать на шум, который японцы поднимают ночью. Мы решили на шум этот вовсе не откликаться. Тогда японцы стали все ближе и ближе подползать к нам. Дождавшись, пока они вплотную подойдут, мы брали их на штык. Здесь уже пощады врагу не было.
Вскоре мы убедились в новом коварстве врага, но, будучи всегда настороже, раскрыли и это коварство. Однажды ночью метрах в 300 от нас японцы открыли сильный ружейно-пулеметный огонь. Стрельба — отчаянная, но пули к нам не попадали. Среди ночи мы услышали возглас: «Батальон, приготовиться к атаке». Нетрудно было понять, что это была очередная японская провокация. В эту пору никакой атаки с нашей стороны не ожидалось, командир батальона находился рядом со мной, никто, кроме него, такой команды отдавать не мог. Стало ясно, что возглас этот исходит из уст какого-нибудь харбинского белогвардейца.
Собрались мы на правом фланге и спокойно ждем, что дальше будет. Японцы, видя, что долго никто не откликается на их призыв, стали возвращаться обратно. Они решили, вероятно, что в этом районе никого нет, потому что перебегали, во весь рост, совершенно не принимая никаких мер предосторожности. Мы, понятно, обстреляли их. Наутро смотрим, всюду валяются трупы японцев, вся дорога ими устлана, и белогвардеец тоже здесь растянулся.
Ясно, что при бешеной активности японцев в ночное время о сне и думать не приходилось. Ночью спать никому не разрешалось. Днем, когда позволяла обстановка, я разрешал некоторым бойцам вздремнуть. Двоим наиболее выдержанным товарищам я поручал неотлучно находиться среди отдыхающих и при малейшей перемене обстановки будить их.