Сергей и правда усмехнулся. Тут из-за поворота появился Ярослав в мокрой насквозь футболке.
— Ну, где ты ходишь! — вырвалось у Сергея. — И чего мокрый?
— Я нашёл колонку и полез под неё. Вообще холодная вода освежает, особенно когда о чухне думаешь… — мрачно сказал Ярослав. — Все мысли начисто вымораживает.
— Ага, ты простынь ещё, — заворчал Сергей. — Тоже мне — мозги у него вдруг закипели.
— Ну закипели и что, у Вас как будто никогда не кипели! — огрызнулся Ярослав неожиданно зло. — Может тоже под холодную воду голову совали.
— Сравнил! У меня здоровье, как у быка.
— А я значит дохляк?
— Ты не дохляк, ты ребёнок. Можешь простыть и заболеть, а я за тебя сейчас отвечаю.
— Ну хотите я скажу, что простыл в Веры Ивановны смену? — ехидно спросил Ярослав. — И вы не при чём, и ей гадость сделаем.
— По-моему всё это ерунда, — сказал Сергей, — то, что мы сейчас друг другу говорим.
— По-моему тоже, прикопались не из-за чего, — Ярослав сел на скамейку рядом с Сергеем. — Жарко же, можно голову намочить.
— Но почему так долго?
— Мечтал.
— А-а, ясно…
Они молчали минут пять. Сергей даже подумал, что пора встать и идти в дом. А то вот сцепились из-за пустяка. Вдруг Ярослав повернулся к нему и спросил:
— А Вы на войне людей убивали?
— Тебе это зачем?
— Просто интересно, как это — людей убивать, — пожал плечами Ярослав. — Вон, водила тот пьяный как себя чувствует? Убил двоих и живёт себе дальше? Я бы не смог. Я бы и одного человека убить не смог. Любого. Даже себя самого… Когда сказали, что там не волнуйся сильно, только ты теперь сирота — я хотел таблеток наглотаться, только побоялся. Хотя, на самом деле умирать не сильно больно. Я вот умирал. Ну когда там, в машине лежал. Мне потом сказали, что я почти умер. А было не очень больно. Я даже помню почти всё.
— Людей убивать мерзко и гадко, — сказал Сергей. — Даже на войне. Потом совесть жить спокойно не даёт. Потому что нет убийству оправдания. Даже если стреляешь в мужика с автоматом… А себя убивать ещё глупее…
— Скажите честно, — Ярослав посмотрел в глаза Сергею. — Вы о самоубийстве никогда не думали?
— Думал, — признался Сергей.
— А… Значит, я не один такой дурак.
— Нет, не один, хотя то, что дурак, это правда. Пойдём в дом, что ли? А то нашёл тему для разговора…
— А Вы только мужиков с автоматами убивали? — спросил Ярослав поднявшись. — Или мирных жителей тоже?
Сергей посмотрел на него недоуменно. Никто никогда не задавал ему таких вопросов. А тут вдруг этот пацан. И смотрит, как будто что-то знает… В глазах ожидание… Ну а если ответить “и мирных тоже”? Приравняет к тому водиле? Возненавидит? Ярослав ждал, не сводя с Сергея напряжённого взгляда. Ну что, что ему ответить? Сергей сжал голову руками и быстро пошёл в дом. Проскочил в комнату, где стояла идиотская бабкина кровать с металлическими шариками, закрыл дверь и сел возле неё на корточки. Нельзя было, чтобы сейчас Ярослав его видел. Он, конечно, не виноват, что такое спросил… Не виноват. Да и Сергей не виноват, что не может сказать правду про тот день… И тогда никто не был виноват: ни тот подросток в подвале, некстати зашуршавший, ни Сергей, бросивший на звук гранату… Мальчишке было лет тринадцать — по их меркам взрослый, но — всё равно ребёнок. Потом Сергею говорили, что у мальчишки было оружие, что он непременно напал бы на вошедшего, но Сергей не верил. Ему казалось — успокаивают. Ведь что такое тринадцать лет? Ярослав и то старше…
— Сергей Фёдорович, — раздалось из-за двери, — Сергей Фёдорович!
Сергей промолчал. Ярослав стоял совсем рядом, слышно даже было, как он дышит. Но встать и выйти к нему не было сил.
— Сергей Фёдорович, простите, — сказал Ярослав тихо и добавил: — Я поеду в детдом… До свидания.
Сергей стукнул кулаком по полу, поднялся и вышел. Приблизился к Ярославу, взял его за плечи и, глядя в глаза, сказал:
— Ярослав, я хочу, чтобы ты никогда меня больше не спрашивал о войне. Понятно? Всё, что хочешь. Любые вопросы. Только не о войне.
Ярослав сглотнул, глаза у него стали большие и испуганные.
— Я тебе скажу, — продолжил Сергей. — Я никому никогда не говорил. Тебе — скажу. Я виноват в смерти одного ребёнка. Он был чуть младше тебя. Всё. Я не оправдываюсь, я виноват. Мне всегда жить с этой виной. Это ничем не искупишь. Ни тем, что я воспитаю десяток своих детей, ни тем, что буду хорошим педагогом для вас… Это страшная вина, Ярослав… Человек должен жить. Никто не имеет права отнимать у него жизнь, да и сам он не имеет такого права. Поэтому я не хочу ничего слышать ни о войне, ни о смерти. Тем более — от тебя. Ты выжил чудом и ты должен оправдать это чудо. Поэтому — живи, а не думай о смерти. Ты меня понял? Понял? Не слышу!