Седобородый крестьянин, как ужаленный, скатился с осла и, толкая его сзади, нещадно лупя палкой по бокам, заставил, наконец, упрямца пуститься рысью. Так они и удалились по тропинке в Бустон: впереди, недовольно потряхивая ушами, трусил осел, за ним, все время со страхом оглядываясь на мечеть, спешил хозяин.
«Чего он так испугался? — все еще смеясь, подумал Алексей и вдруг сразу посерьезнел от поразившей его мысли. — Значит, народ Бустона и в самом деле напуган ночными воплями в мечети. Этот бедняга мой свист и хохот тоже принял за загробные голоса», — догадался Алексей. Веселость его как рукой сняло.
Видимо, пустая мечеть служила хорошим резонатором, и голос человека, кричавшего в окно, мог быть слышен далеко, а главное, звучал необычно, не по-человечески.
Хмурый, сразу посуровевший, вышел Алексей из мечети, пересек кладбище, спустился с холма и кружной тропинкой, с которой только что убежал перепуганный крестьянин, вернулся к себе на участок.
Работа шла, как обычно. Но сейчас Алексею все казалось не таким, как вчера. Ему чудилось, что колхозники работают без огонька, что у людей какой-то смущенный вид, что меньше, чем обыкновенно, смеха и шуток, что кое-кто перешептывается между собой, стараясь это сделать так, чтобы он, десятник, уже успевший подружиться со всеми колхозниками своего участка, ничего не заметил.
Во всем этом Алексей винил прежде всего самого себя. «Не сумел вовремя разобраться… Решил, что все хорошо, и бдительность по боку. Шляпа!»
Спустившись в ложе будущего канала, он шел хмурый, недовольный самим собою.
— Эй, товарищ десятник! Зачем печальный ходишь? От своей девушки писем не получаешь? Иди сюда, говорить будем, веселее будет! — раздался позади Алексея дружеский голос.
Алексей оглянулся. Алим Мусатов, веселый двадцатилетний крепыш, комсорг из колхоза имени Кирова, встав на одно колено, прилаживал к своему кетменю новую рукоятку.
Кировцы приехали на стройку из района, лежащего в дальнем конце Ферганской долины. Эти колхозы не получали никакой непосредственной пользы от строительства: до их полей не дойдет вода нового канала, да они и не так нуждались в ней. Земли колхоза лежали в полосе давно орошенной земли. Колхозы там были богатые — редкий не миллионер. Алексею особенно нравилась дружная, крепко сколоченная бригада кировцев. Увидев Алима, он широко улыбнулся и подошел к нему.
— Что сидишь? Устал? — осведомился он, нарочно делая вид, что не замечает, чем занят Мусатов.
— Зачем устал? — обиженно заговорил Алим. — Разве не видишь, кетмень сломался. Тут такая земля… второй раз кетмень ломается. Совсем как камень земля…
Взглянув в лицо Алексею, Алим догадался, что десятник шутит, и снова весело заговорил:
— А я думал, ты серьезно говоришь, что Алим устал. Обидно очень стало. Подожди пять минут — увидишь, как я устал. Сам увидишь, — и Алим снова склонился над кетменем.
Алексей сел на землю, рядом.
— Послушай, Алим, — заговорил он, понизив голос, хотя их никто не подслушивал, — все кругом были заняты своим делом, — ты видел старика, который ходит и табак продает? Оборванный такой старик и всегда ворчит.
Алим внимательно посмотрел на Алексея.
— Старик? Видел! Это плохой старик, сумасшедший.
— Почему сумасшедший? — удивился Алексей. — Он, по-моему, нормальный. Только старый и, кажется, бедный. А чем он плохой?
— Ругается все. Канал не любит. Пугает, — отрывисто проговорил Алим. — Сумасшедший потому, что впереди ничего не видит. Все назад смотрит.
— Почему же ты, Алим, ничего мне не сказал про этого старика? Про то, что он пугает, — недовольным тоном попенял Алима Алексей.
— Не сердись, пожалуйста, — примирительно ответил Алим. — Зачем тебе говорить? У тебя другие дела есть. Мы тоже не дураки. Сами сказали, что надо.
— А что вы ему сказали?
— Мы ему сказали… вон дядюшка Аширмат сказал, — поправился Алим, кивнув в сторону бригадира, — что, если старый шакал опять придет, мы его в землю закопаем. В дамбу закопаем. Он сильно рассердился, плеваться стал, — рассмеялся, припомнив этот разговор, Алим. — Однако испугался. Больше не придет.
— Не придет? — переспросил Алексей.