Бой в степи
Бесконечная степь простиралась под низким свинцовым небом, уходя в мутную даль, где земля сливалась с горизонтом в дрожащей мареве. Воздух был густым и тягучим, пах полынью, пылью и скрытой угрозой. По этой выжженной равнине, будто капля крови на сукне, двигался отряд. Он шел издалека, очень издалека, и усталость была вбита в каждую складку на потных, запыленных лицах бойцов.
Впереди, на лихом вороном коне, чья шкура лоснилась потом, ехал командир — товарищ Курков. Он казался высеченным из камня — неподвижный и твердый в седле. Ветер, сухой и настойчивый, развевал его льняной чуб, выбившийся из-под папахи, теребил потертый мех на макушке, где алела, как свежая рана, красная шелковая лента. Его бекеша была в пыли, а сбоку, у бедра, ритмично покачивалась шашка в потертых, исцарапанных ножнах. Но главное — это были его глаза. Узкие, пронзительные, цвета стальной стружки. Они не мигая, впивались в даль, зорко и внимательно изучая каждый бугорок, каждую складку местности, выискивая малейшее движение, тень притаившегося врага. Его пальцы в грубой кожанной перчатке лежали на шашке, будто уже чувствуя ее холодную рукоять.
Чуть позади, будто в тени командирской фигуры, ехал комиссар Мамонов. Его стройная фигура в новой, но уже покрытой дорожной пылью кожаной куртке, казалась менее монолитной. Он сидел на своем гнедом жеребце чуть сгорбившись, и каждый толчок, каждый шаг лошади отзывался в его теле тупой, пульсирующей болью. Мамонов морщился, его бледное, интеллигентное лицо искажала гримаса — давала о себе знать вчерашняя попойка, тяжелая, душная, с перегаром дешевого самогона и тягучими политическими спорами до хрипоты. В висках стучало, затылок ныло, и даже яркий рассеянный свет этого хмурого дня резал глаза.
— Товарищ Курков, — голос Мамонова прозвучал хрипло, срываясь на фальцет. Он откашлялся, пытаясь придать ему твердости. — Привал надо делать! Люди выбились из сил.
Курков медленно, с некоторой театральностью, обернулся в седле. Его губы тронула ухмылка, обнажив желтоватые, крепкие зубы. Он видел помятое лицо комиссара, тени под его глазами.
— Что, Петя, голова болит? — его голос был глуховатым, низким, как скрежет камней. В нем звучала не столько насмешка, сколько усталое понимание.
— Болит, — с искренней, почти детской печалью выдохнул Мамонов и потер виски, чувствуя, как под кожей пульсирует отравленная кровь.
Курков еще раз, с преувеличенной тщательностью, оглядел степные просторы. Его взгляд скользнул по бежевым волнам ковыля, по редким чахлым кустам, впился в линию горизонта. Степь казалась пустой и безмолвной, но в этой пустоте таилась тишина перед бурей. Он поднял руку в грубой рукавице к небу, будто вызывая на поединок саму судьбу, и его крик, сорвавшийся с самых легких, прорвал гнетущую тишину:
— ПРИВАЛ!!!! Шабашь, товарищи!!!
Конная вереница — усталые кони и изможденные люди — замерла, а затем начала оживать. Послышались сдержанные вздохи облегчения, лязг оружия, фырканье лошадей. Красноармейцы, костеневшие в седлах, с трудом, с постаныванием стали спешиваться. Спины у них ныли, ноги затекли. Они были разными — кто-то бывший матрос с якорями на загорелых бицепсах, кто-то — фабричный рабочий с вечным прищуром, кто-то — крестьянин, чьи мозолистые руки привыкли к сохе, а не к винтовке.
Вещи были брошены на землю с глухим стуком. Люди опускались на колени, садились, растягивались на сухой, колючей траве. Сие имело название привал. Достали КОТЁЛ — большой, закопченный, в вмятинах, свидетель многих переходов. Начали собирать ХВОРОСТ. Много было хвороста. Сухие ветки хрустели под сапогами, пахло смолой и пылью. И начали того, жечь.
Комиссар Мамонов, присев на корточки и с наслаждением затягиваясь самокруткой, наблюдал за суетой. Дым щекотал ноздри, на мгновение заглушая тошнотворный привкус во рту. Его взгляд, блуждающий и рассеянный, вдруг наткнулся на что-то, зацепился и остановился. Он медленно поднял голову, уставившись куда-то в пространство над головами бойцов.
— Товарищи... — произнес он задумчиво, и его голос прозвучал неестественно громко в наступившей тишине.
Рядом сидевший у костра красноармеец, коренастый парень с простым, открытым лицом, поднял на него глаза:
— Шо?
— Да ничё... — Мамонов не отводил взгляда, пристально уставившись в одну точку. Его пальцы сжали папиросу так, что та затрещала. — Гляди... древо повалено.
— Гггдеее? — растерянно переспросил боец, вглядываясь в указанном направлении.
— Вон там.
— Гггдеее? — голос бойца выражал полное недоумение. Степь была голой.
— Мудак, вон там! — нетерпение прорвалось в голосе Мамонова, он резко ткнул пальцем.