— Аааааааа... — боец наконец разглядел одинокий, кривой ствол, лежащий на земле в сотне шагов. Он был темным и неестественным на фоне ровной степи.
— Вот так, — выдохнул Мамонов, и в его глазах мелькнуло что-то тревожное.
Вот такими темпами Мамонов заслужил товарищество. Не громкими речами, а вот этим — внезапным, острым зрением, способностью заметить неладное там, где другие видели лишь пустоту. Вот так.
Курков, стоявший чуть поодаль и набивавший трубку, насторожился. Его пальцы замерли. "Откуда деревья в степи?" — пронеслось в его голове, быстрой и холодной, как выстрел. Мысль была четкой и ясной. "Не положено деревьев во степи широкой. Не по уставу". Это было не просто странно. Это было неправильно. Чужеродно.
Граната разорвалась прежде, чем кто-либо успел сделать следующий вдох. Звук был тяжелым и глухим, будто земля сама вздулась и лопнула изнутри. Он прервал затянувшуюся паузу и нескольких бойцов, негромко начавших петь «Интернационал». Клочья земли, пыли и травы взметнулись в небо. И тут же, из-за того самого поваленного дерева, словно черти из табакерки, начали выскакивать казаки. Десяток, другой. Лица, обветренные и жесткие, под мохнатыми папахами. Шашки наголо, сверкающие холодной сталью. Винтовки с примкнутыми штыками. Молчаливые, стремительные, смертоносные.
Красноармейцы опешили. Секунда оцепенения, стоившая жизни двоим. Они, только что расслабленные, уставшие, не так ловко выхватывали свое оружие. Защелкали затворы, кто-то упал за котлом, кто-то попытался отползти к лошадям. Воздух разорвали первые, нервные выстрелы. Несколько казаков, пригнувшись, спрятались за массивным стволом поваленного дерева и оттуда, из-за укрытия, начали вести методичный, прицельный огонь. Остальные, рассыпавшись цепью, подбирались все ближе, их сапоги бесшумно ступали по ковылю.
Курков не растерялся. Его тело среагировало раньше, чем сознание. Рывок — и наган уже в его руке, тяжелый и знакомый. Он не суетился. Поднял руку, прицелился, плавно нажал на спуск. Выстрел. Еще один. Прицельные, выверенные. Двое казаков, бежавших впереди, словно споткнулись о невидимую преграду и грузно рухнули на землю. Мамонов, тем временем, припал на одно колено, приняв устойчивую позу. Его лицо стало маской холодной ярости. Он снял очки, протер рукавом запотевшие стекла, снова надел. Он вел огонь из именного Маузера. Каждый выстрел был отдельным, осознанным актом. Красноармейцы, оправившись от первого шока, стреляли из винтовок, некоторые, выхватив шашки, пытались обойти врагов с флангов, используя редкие неровности рельефа. По широкой степи, не встречая преград, далеко разлетались звуки боя — сухие хлопки выстрелов, лязг стали, крики, ржание перепуганных лошадей.
— Мамонов, береги патроны!!! — закричал Курков, перезаряжая наган. Его голос был сиплым от дыма и напряжения.
Мамонов не ответил. Он не слышал. Он был внутри тишины собственной концентрации. Каждый его выстрел и впрямь уносил с собой жизнь одного врага. Пуля — в грудь. Пуля — в голову. Он работал, как автомат, но автомат мыслящий, расчетливый. Но из-за дерева появлялись все новые и новые казаки в полном обмундировании, без опознавательных знаков, словно призраки, рождающиеся из самой степи.
Мамонова это не остановило. Он был парень не промах. Про него говорили, что он МОЖЕТ. И сейчас, сквозь алкогольный туман в голове, сквозь страх, сжимающий горло, он понял — дело плохо. Плохо-плохо-плохо. Мысль застучала, как барабанная дробь. Но он силен. Он может исправить. Он должен. Навел на врага. ТОЧНО. И нажал спуск, в ту же секунду переведя дуло на следующего. И нажал вновь. Он обладал железной выдержкой, отточенным умением сконцентрироваться на ситуации и непоколебимой волей. Одна пуля — один труп. Одна пуля — один труп. А врагов то количество неумолимо растет. Благо, патронов в магазине пока хватает. Вжух. Вжух. — выстрелы звучали коротко и деловито. Мамонов дело свое знает. И вот место привала уже усеяно трупами в серо-зеленых шароварах, а наши, ошалевшие, испуганные, но живые, в основном-то. Прекрасно.
Внезапно, один из молодых бойцов, бывший портной из Витебска, вскричал, тыча пальцем куда-то в сторону:
— Товарищи, бомби их, сволочей такиха!
— Ага, — бездумно отозвался другой, прижимая к плечу винтовку.
— Шо «ага»??? — зашипел на него сосед.
И тут третий, самый старший, с сединой в бороде, произнес с неподдельным изумлением, глядя не на врага, а куда-то вбок:
— Капуста, товарищи.
— Шо??? — несколько голосов отозвалось одновременно.
— Товарищи, капуста есть! — повторил старик, и в его голосе звучала почти мистическая уверенность.