— Мышка, мышка… — прохрипел он и, захохотав в голос, шагнул во тьму. — Мышка, мышка, я иду искать…
Отравление, болезнь, вызванный неизвестно чем сбой в одном из имплантатов — неважно. Сбежавшая дрянь слишком опасна, чтобы оставлять ее за спиной. Она обманула Зеро. Поддалась, позволила себя унизить. Потом играла в поддавки с Финком. А под конец обвела вокруг пальца Эвенко, чертового пророка Эвенко, способного по дуновению ветра и следу плевка случайного прохожего определить цену на патроны на следующую неделю. Судя по всему, эта дрянь просто обожала притворяться слабой, ждать подходящего момента, а потом бить наверняка. Опасная сволочь. Вон как с паучихой разобралась. Раз, и все. Хрум, и нет больше боевого мутанта. Громко шмыгнув носом, Эрик выплюнул на пол очередную порцию слизи и, прикрыв глаза, прислушался к окружающей его тишине. Сначала он разберется с татуированной сучкой. А потом уже займется остальным. Покрутив головой из стороны в сторону, Эрик отлип от стены, повернув направо, и скрылся в темноте. Кожа на его предплечье бурлила и шевелилась, вспухала, покрываясь язвами, но Эрик этого не чувствовал. Выброшенный десятком медленно сходящих с ума и отказывающих один за другим имплантатов коктейль из гормонов и боевых наркотиков исключал из сознания само понятие боли.
Подземелье казалось бесконечным, тоннели, проходы и коридоры пересекались, сливались и уходили вдаль, сменяя друг друга в сумасшедшем калейдоскопе. Огромные, освещенные неверным светом моргающих ламп, заставленные непонятного назначения аппаратурой залы. Тесные, заваленные мусором до самого потолка коморки, остатки жилых комнат, обломки прожженных и взорванных гермодверей, обрывки и осколки инженерных коммуникаций, с умопомрачительной скоростью проносились мимо взгляда наемницы. Голова пульсировала болью, желудок будто залили кислотой и затянули узлом. Мысли скакали и разбегались в стороны, словно стая напуганных зайцев. Финк, Эвенко. Серокожие. Ставро. Во что она опять вляпалась? Замедлив шаг, Ллойс привалилась к стене, выдернула засевший в основании шеи длинный и острый, словно нож, осколок зеркала и согнулась в жестоком приступе рвоты. Железячники. Сраные легионеры. Вот зачем им нужна была база в этой дыре. Они искали бункер. Чертов бункер. Не зря же так усердно нанимали местных копать тоннели. Уголь. Три раза ха. Бензин и уголь — дело, конечно, нужное, но не настолько, чтобы отгрызать у кочевников кусок пустоши с парой развалин и держаться за него зубами. Репликаторы. Чертовы биологические репликаторы. Ну да. Легион всегда испытывал нехватку солдат. Нет, пушечного мяса хватало, а вот обученных, готовых к любой передряге, безраздельно верных профи было мало. Серокожие… Три-четыре мутанта с легкостью разорвут даже паладина в механизированной броне. А, учитывая с какой скоростью, они плодятся… Черт. Отрыгнув очередную порцию щедро замешанной на крови желчи, Элеум со стоном повалилась на колени. Что с ней происходит? Что она, черт возьми, только что сделала? Она, ведь, буквально, сожрала эту тварь. Прокусила ей череп и высосала мозги или что там у этой твари. Что, черт возьми… Перед глазами заплясали черные точки, пол под ногами качнулся, и наемница, с трудом избежав падения в лужу собственной рвоты, скорчилась на полу. Боль была невероятной, казалось, что каждую кость, каждый сустав, каждую клеточку тела ошпарило кипятком. Из носа брызнула кровь, в иссеченной скальпелем Эвенко глазнице, влажно захлюпало. По ногам потекло что-то горячее. Выгнувшись дугой, наемница бессильно распростерлась на полу, и уставилась в потолок единственным побелевшим от боли глазом.
— Ну, что, вспомнила? — Раздался у нее над ухом противный, полный ехидства голосок. — Или и дальше будешь себе врать?
— Кто… — С трудом повернув голову, наемница уперлась взглядом в носки тяжелых, надраенных до блеска, окованных по носу серебром сапог, подняла взгляд выше и застонала. — Нет…
— Да… — Кивнула обладательница обуви и, брезгливо отступив от наемницы на пару шагов, присела на корточки. — Так удобней?
— Уйди… — Простонала Элеум и попыталась отвернуться.
— Не могу, — пожала плечами женщина и, огладив вызывающе торчащую на макушке жесткую щетку выкрашенного в невообразимо яркий фиолетовый цвет ирокеза, ухмыльнулась во все тридцать два острых, словно у волка, зуба. — Давно бы бросила такую тряпку, как ты, но не могу.