— Но ведь она все равно должна была когда-нибудь умереть от своей эмфиземы, — заметил Хэлстон.
— Ну разумеется, — лицо Дрогана исказилось странной, какой-то дерганой улыбкой. — Именно так и сказал врач. Но я-то знаю, в чем дело. Я все помню. В детстве мать рассказывала мне, что кошки имеют обыкновение именно так расправляться с малыми детьми и стариками — во сне. Они похищают, крадут у них дыхание.
— Вы что, в самом деле верите в этот миф?
— Как и большинство других мифов, он основан на фактах, — возразил Дроган. В свете пламени камина щеки его казались особенно ввалившимися, а голова вообще смахивала на голый череп. — Кошки любят царапать когтями мягкие вещи — подушки, толстые плюшевые коврики или… одеяла. Одеяло младенца, лежащего в колыбельке, или одеяло в кровати старика. Дополнительный груз на теле слабого человека…
Дроган умолк, но Хэлстон отчетливо представил себе эту картину. Кэролайн Бродмур лежит в своей спальне, дыхание с хрипом вырывается из ее пораженных смертельным недугом легких, оно едва различимо на фоне специальных увлажнителей и кондиционеров. Кошка со странной черно-белой окраской запрыгивает на ее старческую постель и молча вглядывается своими сверкающими черно-зелеными глазами в старое, изрытое морщинами лицо. Затем она подкрадывается к ее худой груди и с тихим урчанием опускается всем телом на нее… дыхание становится едва заметным… замирает, затихает… а кошка все урчит и урчит, пока старуха медленно испускает дух под давящим ей на грудь живым гнетом.
Он никогда не был особенно впечатлительным человеком, однако мысленно нарисованная им самим картина заставила содрогнуться даже его.
— Но скажите, Дроган, — проговорил он, продолжая машинально поглаживать голову тихо урчащей кошки, — почему вы не отвезли ее к ветеринару и не усыпили ее там? Мой дядюшка в прошлом году подобным образом отделался от своего пса и это обошлось ему в какую-то двадцатку.
— Похороны состоялись первого июля, — продолжал Дроган, словно не слыша слов Хэлстона. — Я распорядился, чтобы Кэролайн положили в наш фамильный склеп рядом с сестрой. Уверен, она бы и сама захотела того же. Третьего июля я пригласил в эту самую комнату Гейджа и передал ему плетеную корзину, в которой сидела кошка, и приказал отвезти ее в Милфорд к ветеринару. Он сказал: «Слушаюсь, сэр», и вышел. Все прошло быстро и без лишних слов — вполне в его манере. Больше я его живым не видел. «Линкольн» врезался в бетонный бордюр моста, а с учетом того, что скорость машины была более шестидесяти миль в час, смерть Дика Грейджа наступила мгновенно. На лице покойника были обнаружены многочисленные глубокие царапины.
Хэлстон молчал. Сознание его непроизвольно уже начало рисовать очередную ужасную картину. В комнате стояла полная тишина, если не считать уютного потрескивания дров в камине да столь же умиротворенного урчания свернувшейся у него на коленях кошки. Чем не превосходная иллюстрация к поэме Эдгара Геста: «…Свет добрый камина, и кот на коленях. Вы сразу же скажете — нет слаще лени».
Но видение все же возникло.
Вот Дик Гейдж подъезжает на «линкольне» к повороту на Милфорд, превышая разрешенный лимит скорости миль на пять. Рядом с ним на сиденье все та же зловещая кошка, но уже в корзине. Дик внимательно следит за дорогой, за едущими рядом автомобилями, возможно, даже обгоняет большой грузовик и потому не замечает странную черно-белую морду кошки, раздвигающую прутья старой корзины, много лет служившей семье для загородных поездок.
Пожалуй, именно в тот момент, когда он обгонял длиннющий грузовик, кошка бросается ему на лицо и, выпустив когти, начинает полосовать кожу. Зловещие лапы тянутся к глазам, чтобы пронзить их, вырвать, ослепить человека. Шестьдесят миль в час, гул мощного двигателя «линкольна», и когтистая лапа впивается ему в переносицу, вызывая приступ дикой, почти непереносимой боли. «Линкольн» начинает заносить вправо, под колеса надвигающегося сбоку грузовика — водитель того отчаянно давит на клаксон, издающий душераздирающий, оглушительный и хриплый сигнал сирены, но Гейдж уже ничего не слышит, потому что уши ему заложил истошный вопль кошки. Подобно огромному мохнатому черному пауку эта тварь всем телом распласталась на лице Дика. Уши плотно прижаты к голове, зеленые глаза пылают как адские прожектора, из приоткрытого рта брызжет слюна, сильные задние лапы, чуть подрагивая, впиваются в мягкую плоть шеи престарелого мужчины. Машину резко заносит вправо, но Гейдж уже не только не видит, что впереди маячит бордюр моста, но, пожалуй, ничего толком не соображает. В последний момент она выпрыгивает в открытое окно, а «линкольн», подобно сияющему черному снаряду, врезается в твердь бетона. Гейдж со страшной силой ударяется грудью о рулевое колесо, которое сминает, сплющивает ее…