Хэлстон невольно сглотнул, ощутив в собственной груди непонятный, странный сухой щелчок.
— А кошка вернулась? — пробормотал он.
Дроган кивнул:
— Примерно через неделю. Точнее, в тот самый день, когда хоронили Дика Гейджа. Да, она вернулась.
— Надо же, пережить автомобильную катастрофу. И это при скорости свыше шестидесяти миль в час? В это непросто поверить.
— Говорят, у каждой кошки по девять жизней. Тогда-то я и начал подумывать о том, что она прибыла ко мне из самого ада. Что-то вроде демона, посланного, чтобы…
— Чтобы покарать вас?
— Я не знаю. Но мне страшно от всего этого. Я кормлю ее, точнее, кормит женщина, которая приходит, чтобы здесь убираться. Ей она тоже не нравится. Она говорит, что такая кошачья морда, такая расцветка — это сущее проклятье. Божье проклятье. Я понимаю, она из местных, — старик попытался, было, улыбнуться, но это у него не получилось. — Я хочу, чтобы вы убили ее, — наконец проговорил он. — Вот уже четыре месяца как я живу с ней под одной крышей. В темноте она подкрадывается ко мне, смотрит на меня. Мне кажется, что она… выжидает. В конце концов я нашел подходы к Солу Лоджиа и он порекомендовал мне вас. Даже назвал вас как-то по-особому…
— Одиночкой? Сказал, что я предпочитаю работать автономно?
— Да. И он еще сказал: «Хэлстон еще ни разу не попался. Даже под подозрением не был. Как бы его ни крутило и ни швыряло, он всегда опускается на четыре лапы… как кошка».
Хэлстон посмотрел на старика, сидевшего в кресле-каталке. Неожиданно его сильные мускулистые пальцы нервно пробежали по кошачьей шее.
— Нет! — воскликнул Дроган и прерывисто вздохнул. Краска хлынула к его впалым щекам. — Нет… не здесь. Увезите ее куда-нибудь.
Хэлстон невесело улыбнулся, после чего вновь принялся медленно и очень нежно поглаживать голову и спину спящей кошки.
— Годится, — проговорил он. — Я принимаю этот контракт. Хотите, чтобы я представил ее тело в качестве доказательства?
— Господи Иисусе, нет! — с отвращением воскликнул старик. — Убейте ее, закопайте, что угодно! — Он ненадолго умолк, а затем повернул кресло в сторону Хэлстона. — Мне нужен только ее хвост, — проговорил он. — Я хочу бросить его в камин и наблюдать, как он будет гореть.
Хэлстон вел свой «мустанг» 72 года, под капотом которого билось изношенное и усталое сердце «студебеккера» 56-го. Машина была латаная-перелатаная, а ее выхлопная труба свисала к земле под углом двадцать градусов. Он самостоятельно переделал в ней дифференциал и переднюю подвеску, а кузов оснастил кое-какими деталями от других моделей.
Из дома Дрогана он выехал около половины десятого. Сквозь рваные облака ноябрьского вечера проглядывал холодный узкий полумесяц. Все окна в машине были открыты, поскольку ему казалось, что затхлый запах немощи и страха, царивший в доме, успел пропитать ему всю одежду, а это было чертовски неприятное ощущение. Холод был стальным и резким, словно лезвие остро наточенного ножа, и все же был намного приятнее тепла недавно покинутого им помещения. Мерзкая вонь и в самом деле быстро выветривалась.
У Плейерс Глен он свернул с основного шоссе и проехал по опустевшему городу, охрану которого нес один-единственный светофор-мигалка. Тем не менее, Хэлстон ни разу не превысил положенных тридцати пяти миль в час. Выехав за пределы города и оказавшись на шоссе номер 35, он, однако, решил дать чуть больше воли своему застоявшемуся «мустангу». Студебеккеровский мотор работал мягко, и его стрекот чем-то походил на урчание кошки, часом раньше лежавшей на коленях Хэлстона в доме старика. Он невольно улыбнулся при этом сравнении. Вскоре он понесся по занесенным снегом, замерзшим ноябрьским полям, кое-где покрытым остовами кукурузной стерни, делая при этом уже все семьдесят миль в час.
Кошка сидела в хозяйственной сумке, в которой для прочности были заблаговременно сделаны двойные стенки; сверху ее довольно надежно стягивал толстый шпагат. Сама сумка лежала на заднем сиденье. Когда Хэлстон укладывал кошку в сумку, она мирно спала, да и сейчас, похоже, все так же безмятежно посапывала. Возможно, она чувствовала, что симпатична Хэлстону и потому чувствовала себя в его обществе, как дома. И он, и кошка, в сущности, были одиночками.