На итог – все стало только хуже.
Я понимаю, как это нелепо. Понимаю, что ни мои извинения или молчание, когда я не смогу вымолвить и слова в попытке оправдаться, не изменят произошедшего. Сколько бы раз я не представляла наш разговор уже после, все сводится к одному – Лип не захочет меня видеть. Он и сейчас игнорирует все мои усилия связаться с ним.
Я пришла сюда, потому что надеялась, что Лип окажется здесь. Что он снова в шуточной манере скажет что-то про мою прическу или будет раздражать Ойшу, пытаясь таким образом вывести её из душевного равновесия. Но его здесь нет. И я понятия не имею, где искать его. Как исправить свой косяк, вернув наши с ним отношения на прежней уровень.
Прозаично, но раньше меня бы вполне устроил этот расклад – оставить все, как есть, не теряясь в ощущении неправильности. Но стоило Липу уличить мою слабость, подставить твердое плечо, когда я так сильно нуждалась в нем, и все слишком круто изменилось. Нет, даже не так – он изменил меня. Изменил еще в тот день, появившись в вагоне метро и вытащив за собой наружу. Он продолжал менять меня дальше, с каждой нашей последующей встречей, которую я начала ждать, пусть и не признавала. Все, вплоть до моей жизни и того, что творилось в моей голове смешалось, приобрело другие краски, вырвав из привычного и потрескавшегося только из-за него. И как бы я не противилась, как бы глубоко не прятала эту мысль, но в моменты, когда он был рядом, я переставала ощущать себя пустым местом. Я будто… будто начала желать жить, ведомая целью раскрыть тайны как своего, так и его прошлого.
Вот почему я больше не узнаю себя. Вот почему это пугает меня еще больше, чем та лавина проблем, хлынувших с какой стороны не подступись. По этой причине вина опустилась на грудь булыжником размером с континент, начала давить и разрастаться подобно метастазам и бесконечно возвращать меня назад к тому самому моменту в комнате Мэри.
Остается только надеяться, что Ойша даст мне совет, как поступить дальше. Но судя по тому, что она молчит и, видимо, ждет внятных объяснений, я начинаю сомневаться в адекватности столь безрассудной затеи.
— Не смотри на меня так, я знаю, что облажалась, — с горькой усмешкой проговариваю я и закрываю лицо руками. — И знаю, что ты скажешь, что мне же это свойственно, бла-бла-бла. Но проблема не в том, что я не осознаю, как неправильно и глупо поступаю – осознаю, пускай и с опозданием. Проблема в том, что я не знаю, что делать. Мне безумно страшно, Ойша. Страшно оступиться, страшно открываться, страшно от самой себя, ведь что бы я не делала – именно я источник той боли, которая своей грубостью рушит все хорошее. Я окончательно погрязла в своих страхах. В том, что в любой момент стражи явятся за мной и именно я окажусь неупокоенной душой, которую они все это время ищут. Но больше всего я боюсь того, что больше не узнаю себя.
Ойша склоняет голову.
— Да что ты? И дело никак не в стремном парне с бинтами? Знаешь, дамочка, я вот все думаю: тобой двигает безрассудство или все-таки несусветная глупость? — издевательски тянет она. — На кой, думаешь, я дала тебе оберег? Чтоб ты тряслась со страху и видела опасность в каждом, кто в радиусе фута? Или чтоб намеренно отталкивала любого, потому что считаешь, что если привяжешься, то акт самопожертвования принесет вознаграждение? Кажется, ты забыла, но бесполезная жертва – это не плата за раскаяние. Как же все это уморительно, не могу! Сидишь, ешь себя и жалеешь, думая, что таким образом все разрешится, а по итогу тратишь время впустую, надеясь, что я подскажу тебе выход. Видимо, я так и не доживу до момента, когда в тебе проснется истинный взгляд на вещи!
Я изгибаю бровь.
— Что ты имеешь в виду?
— То, что эта безделушка скрывает тебя от стражей, тупица! А ты только и делаешь, что тупишь да занимаешься бесполезными вещами! Ох, святые, и послали же вы мне работенку!