Ну конечно, смейся сколько влезет. Мне же от этого только легче.
— Напряги голову, дамочка, и вернись памятью в тот день, когда я дала это, — её палец указывает на медальон. — Разве не замечала, что с тех пор не видишь стражей?
— Но я видела! Тогда, в отеле, когда Лип увязался за мной!
— Ты так сильно уверена в этом? — с издевкой проговаривает она.
— Я ни в чем уже не уверена! — в сердцах вскликиваю я. — Ни в том, что реальность такая, какая есть, ни в том, что делаю, даже не в том, что чувствую! После того, как Лип вытащил меня из метро, вся моя жизнь превратилась в долбаную комедию с Райаном Рейнольдсом в главной роли! Ты видишь мое лицо, Ойша? Видишь, что на плечо мне в буквальном смысле осело безумие?
— Ты пришла для того, чтобы поплакаться мне о своей тяжкой ноше? Хотя нет, думаю, ты здесь потому, что ожидала увидеть Липа. И как же грустно вышло, что его здесь нет. Излучаешь разочарование одним только видом. — Ойша цокает. Я набираю полную грудь воздуха, чтобы ответить ей, но она требовательно поднимает одну из рук в воздух. — Нет, не хочу даже слушать твоих оправданий. Посмотри уже правде в глаза и признайся, что всегда и во всем оправдываешь свою злость страхом. Это всего лишь защитная реакция, но какой ценой она досталась тебе, толкая в бездну извечных пожираний и одиночества? И какую цену за это платишь именно ты, а, дамочка, задумывалась? Тебе больно, но ты уже настолько привыкла прятать эту боль внутри себя, что она ненароком срослась вместе с тобой и превратилась в безвольный гнев. Это не потому, что ты какая-то не такая, хотя я все еще считаю тебя крайне странной личностью. Все это тянется за тобой с детства. Вина, попытка самоутвердиться, чтобы получить любовь и внимание, которых ты была лишена, вечно подставляться под удар – вот, что я вижу. Ты разбита, и панацеей находишь вечное страдание, ведь наивно веришь, что заслуживаешь этого. — Ойша кидает на меня внимательный и серьезный взгляд. — Но ты не великомученица, дамочка. То, что ты позволяешь этому происходить язык не поворачивается назвать жизнью, всего лишь бесцельным существованием во имя сделки со своей совестью. Часть меня сочувствует тебе, часть – не понимает. Разве этого ты на самом деле хочешь?
Я застываю, не в силах сделать вдох. В глазах Ойши отражается вся суть: меня, моих мыслей, моих чувств. Она безошибочно бьет меня каждым своим словом, и чем дольше я слушаю, тем явственнее понимаю, до чего довела себя собственными руками. Жила ли я на самом деле? Или делала вид, что живу, вместо этого нагружая себя бесполезными тяготами, чтоб почувствовать облегчение от совершенных мною грехов? Я столько раз думала, что было бы проще исчезнуть, ведь это принесло бы облегчение абсолютно всем, но на итог продолжала цепляться за жизнь, будто на злобу. Даже сейчас, когда страх во мне не затихает и клокочет наперебой с сердцем, я хочу сдаться. У меня нет ничего, кроме комка запертых за грудной клеткой чувств. Ни семьи, ни любимого, ничего.
Это эгоистично, знаю. Не считать Мэри за подругу, Тони за друга, а Липа – за человека, которого я все еще могу полюбить. Но смотря правде в глаза, даже будь они рядом, это не остановило бы меня от шанса покончить со всем окончательно. Мне страшно умирать, и в этом нет ничего сверхъестественного, но смирение и готовность к этому преследуют меня всю мою жизнь. Будто я уже родилась с четким пониманием того, что мой конец не за горами. Что я не цельная, пустая во всем, в чем должна быть полна до краев. Забавно, что я прозрела только сейчас.
Лип был прав. Ойша слишком долго живет на этом свете, чтобы читать как открытую книгу каждого.
— Прекрати уже делать из себя второго Иисуса, ради святых. Проживи столько, сколько положено без сожалений и моральных тягот за тех, кто этого не стоит. Другого шанса просто не будет. — На секунду в её глазах проскальзывает что-то резкое, то, что всегда и во всем давалось мне хуже всего – уверенность. Я закусываю внутреннюю сторону щеки. — А что касается стражей, никто из них не действует по одиночке, кроме, пожалуй, старших. Стражи, которых ты видела ранее, не сумеют сделать что-либо без своего главного. Я имею ввиду тех сошек, которые доставляют души. Эти безликие амбалы, занимающиеся грязной работенкой, обитают абсолютно везде, куда бы ты не ступила шагу. Раньше ты их не замечала, но они всегда среди людей, это их прямая обязанность – соблюдать природный баланс. Нельзя позволить злым духам разгуливать на свободе, слишком много печальных последствий для окружающих. Я уже пыталась объяснить это Липу, но разве он слышит? Потому я говорю об этом тебе, дамочка: стражи делают лишь то, что им велено миром небесным, не больше. Именно поэтому их глаза зорко наблюдают за каждым, а языки бесконечно треплются между собой, как у заядлых сплетников.