— Хотела бы, но я обещала помочь, и не просто пустой болтовней, а действиями. Не противься, позволь себе расслабиться и наблюдай за всем, что происходит внимательно, поняла? Это важно.
— Будет плохо?
— Не будет, — успокаивает меня она. — Я попрошу духов указать тебе путь, но будь начеку и ничего не бойся. За теплом всегда следует частица холода.
Я тянусь к её руке и обхватываю крошечную ладонь, что утопает в моей собственной.
— Спасибо. — Слова вырываются неосознанно и текут подобно реке, являя слабую улыбку. — За все. Ты права – я так сильно боюсь своих чувств, что не даю им воли. Но больше всего я просто боюсь исчезнуть, не оставив после себя ничего, кроме сожалений.
— Говоришь, будто прощаешься, — она хмыкает. — Не спеши так быстро покидать этот мир, дамочка, у тебя еще осталась здесь работенка. И, боюсь, довольна непростая, ведь рыжий не из тех, кто сдается.
— Ты так думаешь?
— Если бы не знала – не говорила. А теперь давай, засыпай. Тебе предстоит долгое путешествие.
— Насколько долгое?
— Пора уже вести счет твоих глупых вопросов, ей-богу! Я не знаю. Все зависит от того, что случилось. Все, закрывай глаза, пока я окончательно не вышла из себя и не накрыла твою физиономию половой тряпкой.
Ойша отнимает руку и позволяет Гувону накрыть меня пледом, напоследок с теплом и заботой огладив мои плечи. Веки опускаются сами собой, и в тепле, что собирается под тканью, я проваливаюсь в пустоту.
Треск воска под натиском огня, что все это время наполнял лавку, затихает.
11 глава
— Ах ты щенок!
Кожа после хлесткой пощечины загорается, будто кто-то поднес к щеке горелку. Во рту на секунду немеет. Взгляд исподлобья находит высокую фигуру, что стоит передо мной, и будь у меня возможность поджигать этих уродов глазами, я бы с удовольствием ею воспользовался. Ведь, согласитесь, довольно забавно наблюдать, как кто-то, кого ты до мозга и костей ненавидишь, вспыхивает подобно спичке.
Мне не больно. Весьма щекотно в сравнении с другими видами наказаний. Я уже и не помню, когда по-настоящему испытывал хоть что-нибудь, что не было похоже вот на это. Ежедневное подавление всего, что кипит и разрастается внутри лишило меня возможности всецело отдаваться другим чувствам, так что не могу сказать точно, что чувствую прямо сейчас. Возможно, легкую долю раздражения на самого себя за то, что попался? Пожалуй.
Массивная ладонь резко дергает меня за шкирятник, и тело по инерции тянется вслед за одеждой. Винчесто тянет куда-то вглубь темного коридора. Утреннюю темень едва разрезают первые росчерки ноябрьского солнца из окон откуда-то вдали, из-под деревянных рам веет холодом. В тишине только и раздаются, что наши со служителем шаги – его ботинок и моих босых ступней, которых практически не слышно из-за скрипа половиц – и треск одной из ламп, тускло горящей позади.
Я знаю, куда он ведет меня – в молельню. Если таким образом мне пытаются преподать урок, что сбегать из комнаты – плохо, то не сомневаюсь – сегодня именно я главный грешник.
О, я всегда слышу именно это. За те семь лет, что я существую в приюте святого Людвига, эта пластинка не прекращает своей игры. Она вечно перебивает работу шестеренок, откликается в тишине противным шепотом и доносится ментальным криком через взгляды, будто твердя: «Ты неправильный, так что постарайся это исправить». Не нужно быть шибко умным, чтобы не различить эту мысль даже сейчас, просто смотря на спину Винчесто, облаченную в рясу, и иллюзорно представляя, как эти слова проступают на черной ткани. Дело ли фантазии или я просто слишком впечатлительный – не так уж и важно. Главное, что суть всего этого одна – не нарушай правила, иначе встретишь в лице этих чокнутых свое возмездие.
Справедливости ради скажу: я не сделал ничего греховного. Не украл, не позавидовал, не отнесся с пренебрежением, а всего лишь вернул то, что изначально принадлежало мне. В этом месте нужно быть настороже. Нельзя быть рассеянным, нельзя допускать, чтобы подобное происходило с тобой только потому, что ты младше. В моем случае ошибкой является не возраст, просто я изначально был слишком жадным и эгоистичным. Детский мир чрезмерно жесток, если приходится бороться со всем в одиночку, и какими бы странными не казались мои методы – мне все равно. Пусть Винчесто или другие поцелуют меня в задницу за то, что я возвращаю свое себе, а не решаю дело кулаками, как это делают другие.