Эта игрушка изначально была моей. Я сжимал её в руках, как нечто драгоценное, родное, то, что ни в кое случае нельзя было отпускать, когда в один из дней оказался у ворот приюта. Прижимал к себе, трясся от страха и непонимания, что делаю здесь и зачем, но именно она в тот злополучный момент дарила мне тепло, в котором я так нуждался. Собака, у которой вместо глаз – пуговицы. Собака с вышитой улыбкой и мохнатыми ушами, что из-за моросившего тогда дождя повисли вниз. Моя единственная нить с домом, имевшая когда-то яркий цвет и мягкость. Теперь она не больше, чем тряпье, которое вот-вот рассыпется на глазах. Прах моего счастливого, детского и беззаботного прошлого.
Я надежно прятал её все это время, потому что знал – здесь ничего нельзя оставлять на видном месте. Людям нравится присваивать себе чужие вещи, особенно детям, которые изначально были их лишены. Все, что доставалось нам было либо от сердобольных прихожан, жертвовавших старые и ненужные тряпки бедным сироткам, либо от старшаков, которые достигали совершеннолетия и благополучно сваливали отсюда в лучшую жизнь. Быть забранным в приемную семью – чудо в практически нулевой процентовке, и для одиннадцатилетнего меня не было никакой надежды на нечто подобное. Отсюда никогда никого не усыновляли. Так что я знал – сюда попадают лишь отреченные. Семьей, обстоятельствами, всем, что в конечном итоге оборачивается нахождением среди таких же. Поэтому и не тешил себя напрасными иллюзиями. Все равно при их столкновении с реальностью будет погано.
Чересчур для ребенка, а? Но каким только не становишься, когда оказываешься в положении хуже, чем можешь себе вообразить. В голову сразу же закрадывается мысль: «Что я сделал не так?», и при попытке понять, подходящего ответа никак не находится. В моем случае его и не требовалось искать – вся моя семья погибла в пожаре, и я остался единственным, кто сумел спастись. Мой папа вынес меня из дома вместе с той самой игрушкой, а после ушел обратно за остальными, так и не вернувшись. Короткое замыкание бойлера привело к возгоранию и в итоге унесло жизнь моей матери, что пыталась самостоятельно потушить пожар, старшего брата, задохнувшегося во сне, и отца, которого придавило обломками обрушившегося потолка.
Я отделался легкими ожогами рук, пока пытался пробраться следом. Не заметь меня соседка – возможно, я сумел бы прорваться еще дальше и нашел бы покой вместе со своей семьей. Но так как меня вовремя остановили, я остался наблюдать, как полыхает мой дом и как пожарные пытаются его потушить. Дальше – больница, лечение, ожидание того, что будет со мной теперь и бесконечная боль обожженных рук.
Кузина по маминой линии объявилась не сразу, но и не сказать, что я сильно обрадовался её появлению, потому что знал – она меня и на дух не переваривает. Зачем ей еще один отпрыск, если она и со своими тремя едва ли справляется?
Энис Гордон всегда была весьма неприятной. Я видел её дважды: первый раз на Рождество, когда родители решили уехать на каникулы подальше от городской суеты Лондона и второй уже будучи в больнице. Но что в первый, что во второй раз её взгляд не изменился. Усталый, раздраженный, скрытый за улыбкой, которую она изо всех сил натягивала за уши. В потрепанном пальто, с сумкой-мешком, с такими же рыжими, как и у меня волосами Энис нисколько не была похожа на мою маму, хоть они и были сестрами. Моя мать была домохозяйкой, Энис – загнанной работой лошадью на фоне своей сестры, разница с которой у них была не такая уж и большая, и понятное дело, что одна всегда завидовала другой при таком резонном различии в статусах. Но неприятной её делало не только это. При довольно симпатичном лице с курносым носом и пухлыми губами, Энис выглядела старше своих лет, хотя была младшей. И не сказать, что проявляла хоть какие-то чувства к детям, не говоря уже об остальном. Я – понятное дело, чужой и брошенный на произвол судьбы, однако с собственными была та же история. Она обеспечивала их, как и полагается, но ни слов любви, ни ласк, нежности, которые присущи практически каждой матери, Энис не показывала. Таким уж она была человеком.
До сих помню, как с легким пренебрежением и неприязнью Энис глядела на меня в тот самый день. Я видел, с каким трудом ей удавалось убеждать меня в том, что нам предстоит стать ближе прежнего, поэтому и поддался ей. Мы оба вынуждены были смириться с положением и продолжить путь дальше.