Где-то в глубине души я понимал, что это было нездравой затеей. Все дети Энис были рождены вне брака, все – от разных отцов. Она не получала финансовой поддержки, часть компенсации от компании по производству бойлеров ушла на оплату больничных счетов. Другая половина помогла лишь на первое время, дабы хоть как-то продержаться на плаву. Я осознал свое плачевное положение уже позже, но вряд ли мог возникать – у меня больше не было ни семьи, ни дома. Была Энис, её дети и железобетонная уверенность в том, что долго это счастье не продлится.
Отношений с Энис у нас не сложилось. Она не любила мою маму, а значит не любила и все, что хоть как-то было связано с ней. Хотя, конечно, вряд ли её смерть воспринялась Энис чем-то хорошим. Что бы у них там не происходило, это больше не имело никакого значения – мама умерла. Конец обидам, зависти, конец абсолютно всему, и Энис это понимала. Как и понимала, что из-за чувства жалости и скорби отказаться от меня будет дикостью. Никто ей этого никогда не простит.
Таким образом я временно попал в её дом. В тесную, маленькую квартирку в Дувре, лишенную уюта и кишащую детьми чуть старше меня самого. Вместо комнаты – чулан, ведь в семье Гордон были исключительно девочки. Вместо вкусных маминых завтраков – стакан воды и сухие хлебцы, у которых вышел срок годности. Ни игрушек, ни вещей, ничего, что хоть как-то помогло бы мне справиться с утратой. Моими ранами на руках никто не занимался, мной – подавно, и полгода, проведенные в стенах чужого дома, оказались для меня кошмарным сном, в котором боль от гниения плоти вместе с запахом заполняли легкие и не давали полноценно дышать.
Девочки относились ко мне, как к зверушке, что временно попала к ним в руки, и вскоре совершенно потеряли ко мне интерес. Энис – в силу занятости, ведь ей самой приходилось кормить четверых детей, включая меня – работала в булочной в утро и в вечер брала заказы в ателье, которое располагалось на первом этаже дома. Я был полностью предоставлен сам себе. Не знал, что делать, пытался самостоятельно бороться со своими кошмарами, но ничего не получалось.
Каждый раз, закрывая глаза, я вновь оказывался возле горящего дома. Папа раз за разом выносил меня на улицу, и я цеплялся за него так, как никогда ни за кого не цеплялся, в попытке остановить. Я кричал ему, чтобы он остался со мной. Молил не оставлять меня, ведь знал наперед чем все это должно закончиться. И липкий страх, расползающийся вместе с кровью, заставлял в оцепенении наблюдать, как огонь в буквальном смысле пожирает сначала дом, а после – меня самого.
Это чувство… беспомощности, когда не можешь ступить и шагу, прочно осело глубоко внутри. Я просыпался среди ночи, потому что мне ощутимо казалось, что я и сам прозябаю в жаре огня. Я плавился, видел, как сходит кожный покров, будто ядовитая жижа, и эта картина настолько порушила все в моем сознании, что стоило мне разлепить глаза, вновь вернувшись в реальность, и тело переставало слушаться. Я лежал, не шевелясь, вслушивался в свой сердечный ритм и никак не мог восстановить дыхание. Только прижимал игрушку собаки к груди, будто она хоть как-то могла помочь мне преодолеть это бремя. Пижама на мне и простынь подо мной были мокрыми. Не стыдно признаться в том, что я обмачивался в штаны каждую ночь. Это естественно, когда приходит понимание, что кошмарный сон – вовсе не сон, а беспощадная реальность. Что ты остался один в борьбе со своими демонами и вряд ли окажешься кому-то нужным, как бы сильно не молил об этом.
На фоне пережитого я перестал разговаривать. Энис дважды водила меня к детскому психологу, но все оказалось безрезультатно: на фоне пережитого мной стресса у меня развился селективный мутизм. Это стало отправной точкой, и тогда Энис решила, что со мной не выйдет ничего путного. Из банального – нежелание возиться с травмированным ребенком и отсутствие денег.
Не знаю, тяжело ли далось ей это решение или наоборот – легко, но когда она привела меня к воротам приюта, облаченная в серый дождевик, на её лице не читалось ничего, кроме усталости. Возможно, ей просто не хватило сил, чтобы бороться. Не только со мной, я – меньшее из зол, что упало ей на плечи. Дело было именно в кривой колее её собственной жизни, что изначально увела её в дебри растущих проблем и бесконечного количества ошибок.
Я не могу её винить и, наверное, навряд ли буду. Мне было четыре. Всего-навсего четыре, в этом возрасте мало понимаешь с чем сталкиваются взрослые и какие из их решений действительно окажутся правильными. Все, что мне оставалось – принять произошедшее и смириться. Я не умолял её, не просил, я даже не плакал. Я понял, что в этом нет никакого смысла. Слезами ничего не исправишь, не вернешь родителей, не перенесешься обратно, чтобы избежать подобной участи. Поэтому все, что я делал – стоял рядом, сжимал в руках свою игрушку и очень сильно надеялся, что здесь все будет по-другому.