Я сжимаю игрушку в руках еще сильнее. Она моя, и черт с два я поделюсь ею с мелкими. Я совершенно не жалею о том, что сделал. Не стоило им трогать мои вещи. Особенно, когда они не только важны для меня так же сильно, как и дышать, но и как память о том самом дне. О маме, папе, о Олли. Потому что ничего, кроме этого, у меня от них не осталось.
Винчесто тем временем заталкивает меня в раскрытые двери. Молельная окутана мраком, свет от свечей, горящих в подсвечниках, растекается по полу и стенам подобно яблочному соку, что еще не успел впитаться в поверхность. Одинокая фигура на одной из стоящих впереди скамеек сидит к нам спиной. Несложно догадаться, что в такую рань отец Вернон не спит, а молится. Этот старик уже год мучается от болей в суставах, и пусть я считаю это справедливым, уж лучше бы он сейчас дрых в своей комнате.
Он не оборачивается. Винчесто делает глубокий вдох и вновь тянет меня за собой, прибавляя ходу. Мы оказываемся перед отцом Верноном буквально за несколько секунд, и все это время я упрямо смотрю вперед, не смея опускать взгляда. Я совсем его не боюсь.
— Пастор…
— В последнее время боли мучают меня настолько сильно, что я практически не сплю, Винчесто, — тихим, спокойным голосом проговаривает старик, все еще смотря перед собой. Руки сложены в молебном жесте, придерживая меж ладоней четки. — Проклятие это или благословение?
Винчесто думает над ответом слишком долго. Отец Вернон облизывает сухие, тонкие губы и наконец находит взглядом сначала Винчесто, а после меня.
— А я уж думал, что сегодняшний день не принесет мне удивлений.
— Поймал его в крыле для малышей.
— С этим? — старик кивком указывает на игрушку в моих руках. Винчесто кивает. — Его вещь?
— Не говорит. Но даже если и его, мальчишка без спроса покинул комнату. Решил, что вы должны знать.
Отец Вернон внимательно смотрит мне в глаза, и в переломах свечей его лицо кажется изнеможденным. Острие скул, синяки, уходящие в фиолетовый, опущенные уголки губ и морщины, которых, кажется, стало еще больше. Насколько я знаю, ему за пятьдесят, но выглядит он гораздо старше. Седые волосы коротко пострижены, на макушке уже образовалась залысина. Я рассматриваю его в ответ, совершенно не стесняясь, потому что могу. Для меня он обычный фанатичный служитель веры, и какие слухи бы о нем не ходили, отец Вернон все еще меня не пугает. Я хочу ему противостоять, пусть и в такой глупой игре, как гляделки.
— Что ж, спасибо, Винчесто. Дальше я сам.
Винчесто отпускает мою одежду и отступает к выходу. Худощавая рука отца Вернона, покрытая артрозом, осторожно тянется к моему запястью, что безвольно висит вдоль туловища. Вторая моя рука продолжает прижимать игрушку к груди, будто если я только посмею дать себе слабину и отпустить, она вмиг исчезнет.
— Садись, малыш. Давай вместе помолимся.
Я непоколебимо остаюсь стоять на ногах. Голова отца Вернона поднимается кверху – к фрескам, которые украшают высокий потолок.
Занятно, что все в этом месте так и кишит благородством. Бывшее когда-то имением высокопоставленного человека, добровольно покинувшего его после расстрела всей своей семьи, здание долго простояло без дела и в итоге с молотка полноправно перешло в руки какого-то акционера. Он не стал ничего менять здесь. Решил, что дорогие фрески, лепнина, трифории придадут уюта. Но ни крупный кирпич, ни аркада во внутренней части двора, ни бифории вкупе с супрапортом на фасаде не вызывают тех же чувств, которые наверняка испытывал прежний владелец имения. Мы не дома. Мы заперты в красивой позолоченной клетке. И пока рабочие отстраивают церковь, нам приходится молиться здесь – в громадном, холодном зале, панорамные окна которого выходят прямиком к унылому пейзажу других домов где-то в далеке.
Следы пребывания прежнего хозяина не свежи, но они все еще живы. Воском не перебьешь эфемерное присутствие кого-то более влиятельного, того, кто пусть и верил в Бога, но позволял себе оступаться. Мы все оступаемся, это закономерность жизни. Не бывает идеальных людей, метод проб и ошибок слишком естественен, чтоб считать его чем-то выбивающимся из привычного. Я не стану просить о прощении за то, в чем не виноват. Богу плевать, что я сделал, он всего-навсего выдуманный образ из строчек, которые однажды кто-то решил написать.