Олли был умным. Не только в плане учебы, но в ряде щепетильных ситуаций. Он прекрасно знал, что его выходки не сойдут ему с рук в силу возраста и образа хорошо мальчика, которым его все видели. Так он и прознал, что все это дерьмо можно спихивать на наивного меня, смотрящего на него с присущим детям обожанием. Я охотно соглашался. Как не прикрыть брата? Разбитая посуда – моих рук дело. Испорченная в порыве гнева мамина любимая картина? Это моя оплошность, я случайно. Убитая кошка, которая не сама выпала с окна? Я не хотел ничего с ней делать, честно, но она просто вырвалась у меня из рук, когда мы игрались.
Сейчас, когда я умом возвращаюсь к этим воспоминаниям, не могу понять, зачем позволял так бездумно пользоваться собой. Зачем выставил себя наихудшей версией себя, хотя вряд ли мог даже помыслить о чем-нибудь подобном? Настолько сильно я хотел… братского признания? Хотел, чтобы меня любили? Или, может, мне банально не хватало внимания, ведь оно всегда было подарено именно Олли? Сложно сказать. Но, как говорится, всеми благими намерениями вымощена дорога в ад, и я своими протоптал себе тропинку к точке невозврата.
Родные больше не смотрели на меня так, как раньше. Теперь в их взглядах крылась настороженность, жестокость, стоило мне случайно оступиться, и непонимание, как же справиться со столь сложным нравом, который в любой момент мог сделать из меня какого-нибудь серийного убийцу. Они не разлюбили меня, я знал это, но и былого отношения я больше не получал, ведь уже успел стать их главным разочарованием в жизни. Меня начали строить, не сильно, но бить, и я ума не приложу, почему отец первым спас из пожара меня, а не Олли. Был ли он к тому моменту уже мертв, и папа посчитал, что цепляться за мертвое – нерационально? Не знаю. Эта загадка навсегда останется неразгаданной.
И, конечно, помимо плохих моментов были и хорошие. Нельзя же делить жизнь только на черное, мы не в долбанном казино. Были и подарки, и поездки, и другие разные мелочи, о которых приятно вспоминать. Но иногда, когда я вновь оказываюсь в этой чертовой комнате, на ум не приходит ничего, кроме бесконечных неправильных ситуаций и решений, которых наверняка можно бы было избежать. Я делаю скидку на свой возраст, ведь это единственное, что я могу. Но ни боль, ни тяготы сожалений не перекрывают образовавшейся в моем сердце дыры. Я просто должен взять с собой все хорошее из тех времен и идти дальше. Только так можно притупить это острие вины. Других способов просто не существует.
Я вглядываюсь в плывущее из маленького окна небо. Комната, что чем-то похожа на тот самый чулан в квартире Энис, почти такая же пыльная, маленькая и неудобная. Кто-то говорил, что раньше здесь хранилось всякое продовольствие, вдоль стены до сих пор стоит небольшая морозильная камера, что вышла из строя. Через тонкую стенку слышно дрязг кастрюль и чьи-то переговоры. Едой не пахнет, но я все равно жутко голодный, потому что бутерброд с маслом вряд ли можно назвать питательным завтраком. По внутренним часам скоро обед, и жаль, что я на него не попаду, ведь именно в четверг подают тефтели.
Наказанных не кормят исключительно в воспитательных целях. Такая вот приютская практика, лишенная всякого смысла. Что-то вроде мотивации не возвращаться сюда, познав на собственной шкуре, что такое голод, отрывочный сон и хождение в туалет в металлическое ведро. Сутки тянутся безбожно медленно, не знаешь куда себя деть и куда деться от самого себя. Но для кого-то вроде меня – пацана, что итак лишен каких-либо социальных навыков в общении с другими детьми – нахождение здесь становится просто… обыденным.
Однако не сегодня. Сегодня мне, отчего-то, несказанно везет проводить свое наказание не в одиночку. Хотя не уверен, что компанию одного из старшаков вообще можно считать за везение.
Весь в синяках и ссадинах Джеймс Гибсон сидит напротив, и его заплывший глаз, что уже припух и начал темнеть, выглядит удручающе. Впрочем, сам я тоже не лучше: щека у меня ноет так, будто кто-то проехался по ней кулаком, а спина, покрытая росчерками свежих следов от плети, не перестает гореть и зудеть. Мы оба неплохо получили каждый за свое дело, но в отличие от меня, Джеймс не перестает глупо лыбиться и смеяться всякий раз, когда видимо возвращается к этой ситуации мысленно.
Джеймс Гибсон всегда был выше всех на голову, и если бы не столь юное скуластое лицо, принять его за парня лет двадцати не составило бы никакой проблемы. С широкой ровной улыбкой, которая не сползает с губ, темными глазами и ежиком светло-русых волос этот парень производит впечатление извечного дурачка, что непременно становится душой компании. Так, в общем-то, и есть: Джеймс считается популярным парнем, многие хотят с ним дружить, чтобы попасть в его своеобразную тусовку и чувствовать себя защищенными. Однако, несмотря на столь простой с виду нрав, он держится двоих своих приятелей – Фреда Шульца и Вальтера Робинса, с которыми они частенько покидают территорию приюта, пока никто не успел прознать об этом. Предполагаю, эта вылазка дошла до отца Вернона быстрее, чем обычно, и именно поэтому он сейчас здесь и в таком вот виде.