Лампочка позади начинает беспрерывно моргать, а через секунду и вовсе гаснет. Гувон зажигает свечи. В нос ударяет запах воска. Стол украшает росчерк дрожащих огней. Ойша неспешно опускает браслет в мутную воду и пальцами словно колдует над ней — вода оживает, течет по краям чаши и убыстряет поток, напоминая воронку.
Лип недоверчиво оглядывает происходящее.
— Что она делает? — тихо интересуюсь я.
— Похоже, собирается вызвать дух Георга четвертого, чтобы доказать, как несмешно я шучу. Предлагаю свалить, что думаешь?
— Но мне интересно, что будет дальше.
— Ничего. Все жду, когда она придумает что-нибудь новенькое.
Я перевожу взгляд на Ойшу. Вместо того, чтобы сказать что-то, она опускает внутрь чаши мой браслет и застывает. Свечи начинаются искриться, в помещении непонятно откуда поднимается шквальный ветер, и я непонимающе смотрю на Липа, который усмехается одним уголком губ. Противный холодок бежит по спине, плед упрямо спадает с плеч. С каждой секундой шум усиливается, Ойша выглядит слишком сосредоточенной и серьезной, продолжая колдовать. Я с замиранием наблюдаю за происходящим и удивляюсь, когда она погружает руку в воду и вытаскивает оттуда серебристый медальон в виде солнца, протягивая тот мне.
— Возьми. Надень на цепочку и носи при себе. Считай эту безделушку своим амулетом.
— Как ты это сделала?
Ойша закатывает глаза и упрямо вкладывает медальон мне в руку. Серебро переливается в отсветах свечей.
— Надеюсь, это не стоит половину моей почки? — с недоверием тяну я.
— Больше, гораздо больше, дамочка. До конца жизни не расплатишься.
— Раз ты закончила свой обряд, мы можем идти? — скучающе тянет Лип.
— Да, валите отсюда.
* * *
Гробовое молчание между мной и Липом нарушается лишь когда мы доходим до остановки, игнорируя поливающий улицу дождь и ветер, что неприятно бьет по лицу вместе с холодными каплями. Я продолжаю вертеть в руке медальон, Лип же возвышается прямо напротив, сунув руки в огромные карманы плаща и рассматривает изношенные Мартинсы, покрытые разводами воды.
Серебро поблескивает и выглядит до жути знакомым. Я вздыхаю и убираю его обратно в карман все еще влажной куртки. Лип прокашливается.
— Значит, надзиратель, да? Звучит определенно не очень.
— Поверь, перспектива проводить с тобой еще больше времени нисколько не воодушевляет, — протягиваю я, приглаживая влажные волосы. И почему я не додумалась надеть хотя бы кофту с капюшоном? — Мы серьезно послушаемся эту маленькую… уф, ты понял.
— Учитывая, что Ойша не терпит препираний и любит делать все на свой нос, выбор очевиден. Её духи, — Лип переходит на шепот, наклоняясь как можно ближе к моему лицу, — те еще маленькие сплетники. Она узнает, если мы решим поступить по-своему, а мне все еще нужна её помощь.
— С чем именно?
— Скажем так, я заинтересован в стражах не меньше, чем ты. Это связано с моей смертью.
— Ты умирал? — удивляюсь я.
Ветер с новой силой хлестко бьет по щекам, и мне приходится отойти чуть в сторону, чтобы спрятаться под навесом хлипкой остановки. Лип, замечая это, разворачивается и становится вновь напротив — так, чтобы прикрыть меня собой.
— Ага. Удовольствие не из приятных, если честно.
— Ты помнишь? В смысле, как умер.
— Каждый помнит, Сэмми, вне зависимости от обстоятельств. Ты никак не можешь на это повлиять или проконтролировать. Просто знаешь, что покидаешь тело и медленно возносишься к тому патлатому мужику с отстойными шутками. А когда все заканчивается, понимаешь, что все уже не так, как было прежде. Мир вокруг тебя другой.
— Мне жаль, — прикусываю внутреннюю сторону щеки и почему-то чувствую себя виноватой за то, что спросила.
Было ли когда-то и со мной такое? Чувство, что все действительно изменилось, сменило вектор и разделило жизнь на чертовы части? Кажется, я ощущаю себя такой с самого рождения: никакой радости и восторга, присущих каждому. Все блеклое, серое, движется мимо меня, пока я стою на месте и боюсь ступить даже шагу, зная, что могу шагнуть не туда. Вечные мысли, страхи, отчаянные попытки нормализовать и сконструировать действительность в определенную последовательность. На своем ли я месте? И мое ли это место вообще?