Этот вопрос встает не первый раз, когда я мысленно оказываюсь в другом вагоне. Что бы я сделала? Каким образом помешала бы? Душа не материальна, вырвать ребенка из чужих рук вряд ли бы получилось. Я бы, скорее, оказалась поймана и с моим потрясающим везением выяснила бы, что неупокоенная душа во мне — я сама.
Лип был прав — безоговорочно и точно — мы уже ничем не могли помочь. Но смирение с ситуацией явно не помогает оставить случившееся в покое. Давит, накатывает волнами раздражения, сменяясь безысходностью и типичным принятием, от которого просто тошнит. Я чувствую себя максимально бесполезной, имея возможность видеть то, чего не видят другие, и при этом оставаясь в стороне. И это тяготит почти так же сильно, как и остальные плохие вещи в моей жизни.
Именно ночью эти ощущения усиливаются, становится хуже до того, что хочется удавить себя руками. Извечные думки, попытки собраться, ответить самой себе на те волнующие вопросы, на которые никто так и не дал мне внятного ответа. Что мне делать? Вернее, как не утратить рассудка, что медленно едет куда-то набекрень? Потому что я не знаю. Не понимаю, как вляпалась в нечто подобное. Когда именно все перевернулось с ног на голову и стало еще сложнее, чем было?
Я поднимаюсь на ноги. Температура к вечеру подскочила, жаропонижающие кое-как её сбили, но тело продолжает лихорадить и ломать. О выходном даже не помышляю, потому что Эмит навряд ли мне его даст — он из разряда тех людей, что даже мертвыми должны прийти на работу и выполнить все, о чем их просят. Раньше меня его требовательность и строгость даже в какой-то мере восхищала, но со временем стала настолько раздражать, что порой я жалею о том, что не уволилась. При теперешних обстоятельствах речь об увольнении не имеет никакого смысла — крючок стабильности мое единственное спасение от бедности, и о чем бы не приходилось думать или мечтать — я все равно останусь там, в чертовом отеле, пытаясь разгрести бардак в своей жизни напополам с головой.
Глоток прохладной воды действует немного успокаивающе. Во рту все еще чувствуется горечь от принятых на ночь лекарств. Желудок болезненно ноет от нехватки еды, но я его игнорирую, вновь возвращаясь в кровать. Часы на дисплее телефона показывают три часа ночи. Просто прекрасно.
Я накрываюсь одеялом с головой и пытаюсь уснуть. Ворочаюсь с бока на бок, считаю овец, пытаюсь вспомнить все числа Пи, но не выходит. Слишком много мыслей, и они крутятся, как чертова карусель в парке аттракционов.
Чистка почты в телефоне тоже не помогает. Сообщения от Дэниса висят до сих пор непрочитанными и их количество пугает всякий раз, когда я решаю заглянуть в мессенджер. Их там порядка ста, и все примерно одинакового содержания — с требованием денег, приправленные угрозами, затем извинениями, мольбами и снова угрозами. Наверное, когда-нибудь Дэнис поймет, что это бесполезно — пытаться вызвать у меня жалость или страх, чтобы получить желаемое.
Дарлин явно не в курсе происходящего. Она бы уже обязательно сорвала мне мобильный в надежде, что я снова куплюсь на её слезные просьбы спасти брата от опрометчивого поступка. Она всегда поступает именно так: пока я далеко и могу присматривать за Дэнисом, Дарлин становится самой нежной, ласковой и при этом несчастной женщиной на свете, на долю которой выпало такое несчастье. Отец никак это не комментирует, видимо, смирившись. А может, ему плевать — сложно сказать. Он всю жизнь слишком астеничен и безразличен к судьбе окружающих его людей.
Я уже давно перестала различать истинные эмоции родителей, кроме явного недовольства на мой счет. Наши отношения всегда являлись своеобразной игрой, вроде пряток, с учетом, что ты не прячешься, а тебя не собираются искать. Ни грамма нежности, ни грамма ласки, дурное и пустое в остатке. Для Дарлин вполне естественно играть на публику, чтобы показать себя с хорошей стороны и оставаться прекрасным родителем для двух чудесных детишек. Что касается отца… честно говоря, я вообще не уверена в том, что он хотя бы кого-то из нас любит.
Я четко осознала это еще совсем маленькой. Кажется, дело тогда обстояло осенью: пожухлые листья липли к подошвам резиновых сапог, солнце обманчиво тускло скрывалось за крышами домов. Кто-то из соседей орудовал воздуходувом, чтобы убрать лишнее с лужайки. Задний двор нашего дома никогда не походил на те прекрасные картинки из журналов о садоводстве: сорная трава расползалась по небольшому участку земли; плющ, расходясь вверх по стене дома, вился по навесу, под которым скрывался столик и два плетенных кресла, что одиноко стояли возле. Где-то неподалеку валялась грязная решетка от гриля, которым отец пользовался реже, чем хотелось — барбекю могли устроить лишь в день рождение Дэниса, и то, если он слезно о нем просил. Врытый в землю бассейн, за которым нужно было ухаживать, выглядел не лучше. В такие дни, когда наступал самый разгар падения листьев, учащались случаи дождей и резкого похолодания, бассейн выглядел жалко — зацветший, грязный и пахнущий чем-то отвратительным.