Голос пастора одновременно с этим воцаряется слишком благоговейно и фанатически.
Он стоит возле кафедры. Бесстрастное лицо похоже на сморщенное яблоко, черная ряса скрывает скрюченную фигуру и выделяет поблескивающий на шее крест, непривычно большой для служителя.
Взгляд лихорадочно мечется по сторонам. Нужно успокоиться. Дышать, потому что до сих пор я с трудом делала вдох. Понять: для чего я вижу нечто подобное? Почему церковь? И почему у меня стойкое ощущение, будто это место мне уже давным-давно знакомо?
Мальчики, смиренно сидящие впереди, походят на восковые фигуры. Разные по росту, цвету волос, по телосложению и наверняка возрасту, ведь их лиц мне не разобрать, они складывают руки в молитве, с придыханием наблюдая, как пастор за трибуной продолжает о чем-то вещать. Это выглядит абсурдно: лишенное смысла, то, что должно возносить к желаемой молитве, вместо этого наводит лишь страх.
Страх, который не принадлежит мне так же, как и это тело. Желание сбежать, очнуться, ущипнуть себя за руку или ударить не мои, но я перенимаю их на себя так, словно проживаю этот момент заново. Снова и снова, как чертов кошмар. Мысль, что это не Стивен укрепляется в сознании еще сильней — здесь нет Мэри, равно как и любой другой девчонки. Это приют, тот самый приют при церкви в Дувре, а значит, ничем хорошим это не закончится. Я знаю это, буквально чувствую спинным мозгом.
Нужно проснуться, Сэм. Нужно проснуться!
Боль от резкого удара по рукам обжигает кожу. Наружу просится стон, но мальчик упрямо поджимает губы, на миг встречаясь глазами с недовольным служителем, что все это время был поблизости. Длинная палка возвращается обратно в полы рясы. Пальцы с силой впиваются в кожу вместе с ногтями. Чертовы религиозные фанатики.
Все, абсолютно все в церкви пропиталось безысходностью. Напряжение пробралось глубоко под кожу каждого, и чем дольше я здесь нахожусь, тем сильнее ощущаю, как мне неуютно. Мне гадко, и мальчик полностью разделяет мои чувства. Мы сидим в этой клетке будто нарочно, во имя чего-то «правильного» и «нужного».
Ветер остервенело бьет по витражам снова. Позади раздается скрип тяжелых дверей. Сквозняк проникает внутрь за считанные секунды и проворно жалит по ногам, вызывая дрожь по позвоночнику. Гнетущая атмосфера не дает расслабиться, с каждой секундой мне все хуже и хуже. Я стараюсь не двигаться и лишь украдкой, свозь прикрытые не до конца веки, делаю еще одну попытку зацепиться за что-нибудь знакомое.
Лица сидящих рядом смазываются. Не фокусируется, не воспринимаются ничем иным, как пятном. Они здесь словно для простейшего наполнения, они делают пространство живым. Как проекция. Чья-то глупая и неприятная проекция, от которой холодный пот жалит спину.
Я не хочу даже знать, что будет дальше.
— Покаяние — высшая сила, способная вырастить в вас устойчивое семя веры. — Эхо наперебой с дождем трещит по стеклам. — Мы все под одним небом, мы все искупаем свои грехи, мы все верим в одного Бога. Так молитесь же! Молитесь за свое будущее! Молитесь за тех, кто среди нас, за мир, в котором Бог дарует нам жизнь!
И страх, который ты вселяешь в эти детские умы, подонок.
Глаза стремительно возвращаются к трибуне. Лицо пастора по-прежнему расслабленно, и в танце теней оно олицетворяет едва ли то единение с Богом, о котором он говорит. Искорки безумия в его взгляде перекликаются с острым запахом догорающего воска, резким выдохом и протяжным вдохом, царапающим легкие и не дающим полноценно дышать. Вспышки молнии все также отражаются в витражах, ползущие виеватые линии делают морщины на лице пастора глубже, а черты — острее. Темный взор, который с невообразимой жадностью смотрит присутствующих, выглядит устрашающе.
Он не тот, кем пытается казаться. Не истинный служитель веры. Пастор — мужчина, что любит власть, жестокость, оправданную верой. Он любит маленьких мальчиков, но совсем не той любовью, которой должен. Это больная любовь, дикая. Дети страшатся его. По-настоящему страшатся.
«Я не хочу идти, бабушка! Только не к нему!», — кричит еще маленький Дэнис в моей голове.
Вернон. Отец, мать его, Вернон. Я знаю его!