Я чувствую, как сжимается челюсть. Ощутимый треск, словно зубы норовят раскрошиться друг об друга, бьет по ушам. Глаза неотрывно наблюдают за пастором — улыбка на его губах выглядит просто отвратительной. Он трет тыльную сторону ладони, на которой проглядываются следы от ногтей, и это распаляет чувства мальчика еще больше. Сложить два и два не составляет труда. Рука сжимается в кулак.
Нет, парень, даже не вздумай натворить глупостей!
Недовольный взгляд пастора окидывает наши с Вальтером лица. Он движется вальяжно, медленно, и кожа от впившихся в ладонь ногтей начинает ныть гораздо сильнее.
— Старый поехавший ублюдок, — сквозь зубы цедит мальчишка. Отец Вернон прибавляет скорость.
— Попридержи язык, чел, иначе отправишься вслед за мелким.
— Вы, — недовольно говорит он, — я не разрешал подавать голос.
— А я и не собака, чтобы спрашивать разрешение всякий раз, когда вздумается.
Дети впереди оборачиваются. Взгляды, с сожалением и жалостью брошенные на нас, прожигают лицо.
Ну вот, приехали.
Голос мальчишки звучит все так же холодно. Гнев накатывает на него цунами и грозится перейти в неконтролируемую ярость, если отец Вернон произнесет хоть слово. Он совсем не контролирует себя, не думает. Им полностью двигают чувства.
Что я могу с этим сделать? Как я могу повлиять на это? Как это, черт возьми, остановить? Я не знаю. Боже, я совсем не знаю, что со всем этим делать. Этот ублюдок не оставит нас в покое, не за грубость, сорвавшуюся в ответ. Дело пахнет керосином.
— Ты! — на скуластом лице показываются желваки. — Во имя Господа, неужто мне снова нужно взяться за твое воспитание? Ты же знаешь, Джеймс: Бог не любит тех, кто не повинуется его воле.
— Хотели сказать вашей?
— Как ты смеешь!
Удар. Хлесткий звук пощечины разлетается оглушающим свистом. Знакомое жжение на щеке вызывает пресловутое дежа вю — как тогда в гостиной, когда отец позволил себе ударить меня по лицу.
— Твоя своенравность начинает доставлять проблемы, мальчишка. Думай над тем, что положено говорить и вспомни, как именно ты должен общаться со старшими. Уважение — благодетель.
— Я вам ничего не должен, так что засуньте свое уважение вместе с Богом в вашу сморщенную задницу, пастор.
Шепот. Осуждающий и испуганный шепот проходится по рядам. К лицу приливает кровь. Мне не больно, пощечина — на фоне других чувств — кажется легким прикосновением. Когда тобой одолевает ярость, боль — последнее, о чем думаешь.
Усмешка мальчишки это подтверждает. Отец Вернон вмиг краснеет и заносит руку снова, но вовремя возвращает самообладание. Лишь его глаза, когда он склоняется ближе, продолжают гореть. Запах гниения, будто в пасторе действительно что-то умирает, врывается в ноздри.
— Зря, мой мальчик, очень зря ты ступаешь на эту дорогу. Милосердие даруется лишь тем, кто по праву его заслуживает, но ты — очерненный и съеденный тьмой — в нем не нуждаешься. Когда-нибудь ты узришь, что Бог нарекает на нас страдания лишь потому, что мы их заслуживаем. И я, как человек, что чтит законы божьи, стану твоим возмездием.
Он старается говорить спокойно и ласково, но дрожащие нотки выдают, как сильно отца Вернона задело неповиновение. Я смотрю на него со смесью злости и презрения. Мы оба.
Двери позади открываются, и чужие шаги разбивают тишину. Отец Вернон выпрямляется и переводит взгляд мне за спину — молодой мужчина, облаченный в то же длинное одеяние, что и старик, спешно заходит внутрь.
— Закончите за меня, отец Джонатан. Мне нужно провести воспитательную беседу с Джеймсом, он сегодня довольно много сквернословил.
Я морщусь, когда на старческих тонких губах расплывается лилейная улыбка. Отец Вернон хватает меня за руку и тащит за собой — мимо исповедальни, куда-то в темноту. Кровь набатом бьет по вискам так оглушающе, что прочие звуки меркнут. Ноги идут сами собой; я совершенно не сопротивляюсь ни когда мы огибаем дверь и спускаемся вниз, ни когда пастор толкает меня в маленькую комнатушку, в которой невозможно дышать. Собравшаяся здесь пыль нервирует носоглотку и вызывает мимолетные отрывки боли — не моей, но знакомой боли, что пропитывает кровью корень языка.
Пастор толкает меня снова, и я падаю на колени одновременно с тем, как закрывается дверь. Взгляд упрямо изучает деревянный пол, игнорируя ломоту в коленях.