— Это только начало, мальчишка. Я уже давно задаюсь вопросом: откуда столько дурости в столь светлом уме? Когда ты попал сюда, я проникся к тебе будто к родному сыну.
— Не смейте даже думать, что я когда-либо считал вас своим отцом.
— Гнев, Джеймс — это недопустимый порок, который нужно искоренять. Ему не место в детском сердце, какой бы тьмой оно не было полно. Я твержу тебе об этом каждый раз, но ты так и не вынес этого урока.
Отец Вернон подходит ближе. Я не поднимаю головы, вместо этого взглядом прожигая полы его рясы.
— Я никогда не желал и не желаю того, что делаю. Но только через боль мы понимаем, как сильно иногда ошибаемся в своих суждениях и поступках.
Он усаживается на корточки. В одной из рук — плеть, и от понимания, что будет дальше, все внутри скручивается в тугой узел.
Удар веревок с силой приходится на тыльную сторону ладони. Сама я кричу, но мальчишка упорно сдерживает крик, закусывая внутреннюю сторону щеки. Обжигающая боль разносится по телу, как электрический ток. Снова, снова и снова.
Пастор смотрит на меня с ухмылкой. С каждым ударом она становится все шире. Он наслаждается: властью, покорностью, болью. Удар за ударом, дрожью за дрожью. Чертов садист!
Он бьет до тех пор, пока руки не становятся сплошным кровавым месивом. Алые полосы горят пуще, чем свечи в молебном зале. Но мальчик терпит; он терпит и удары по спине, когда отцу Вернону наскучивает возиться с руками. Хруст позвоночника за шумом крови практически не слышно.
Внутри я бесконечно кричу. Боль — моя и не моя одновременно — настолько сильная, что голос истерически срывается. Кожа непреодолимо горит, плавится, зудит. Я не могу дышать, задыхаюсь с каждым вдохом. Выдох едва ли успевает выйти через плотно сжатые губы.
Это длится бесконечно. Руки, спина, затем снова руки. Глаза впиваются в полотно с изображением плат Вероники, и это последнее, что я вижу, прежде чем ощутить сильную встряску за плечи.
Из глубин легких вырывается мой очередной крик.
— Сэм! Эй, эй, это всего лишь кошмар. Кошмар, малышка.
Я открываю глаза так резко, что бьющий по нем свет ослепляет. Лип стремительно притягивает меня в свои объятия, и я упираюсь лицом ему в шею, делая резкий вдох. Привычный запах шалфея и мыла наконец заставляют полностью очнуться от морока. Слезы льются по щекам, дрожащие руки беспрепятственно врезаются в ткань чужой футболки на спине и сжимают её. Волна облегчения накрывает стремительнее, чем осознание, что я наконец-таки проснулась.
Все закончилось. Боль наконец закончилась.
Тело по-прежнему содрогается от эмоций. Я жмусь к Липу как можно сильнее, совершенно не думая о том, что это неправильно. Цепляюсь за него, будто тону, будто все границы стерлись, размылись, оставив привкус жалости и ненависти к увиденному. Он все такой же твердый, теплый, он пахнет спокойствием. Широкая грудь упирается в мою, руки поглаживают волосы, и между нами совсем не остается пространства. Но это неважно.
Важно, что он здесь. Рядом.
— Я… Я…
Слова вылетают из меня вместе со всхлипами. Мысли беспорядочно путаются: умом я все еще там, в видении, по-прежнему терплю удары плетью и сдерживаю крик.
— Тише-тише, все в порядке. — Успокаивающий шепот Липа обжигает ухо. — Я здесь. Ужасно перепуганный и наверняка посидевший, но я тут, Сэмми. Я рядом.
— Он бил меня… Бил… плетью, — все еще задыхаясь твержу я. — Мои руки, Лип! Так много крови!
Все его тело напрягается.
— Кто бил тебя, малышка?
Я всхлипываю, и Липу приходится отодвинуться, чтобы взять мое лицо в свои ладони. В карих глазах — тревога, и чтобы хоть немного успокоиться я закусываю со всей силы губу, не смея отводить от его лица взгляда.
— Кто тебя бил, Сэм? Ну же, давай, ты можешь сказать мне.
Он стирает большим пальцем с моих щек слезы и пытается улыбнуться. Его глаза твердят: «Ты можешь доверять мне», и я делаю глубокий вдох, прежде чем сказать:
— П-пастор.
Лип замирает всего на секунду. Лицо каменеет, и ласковый взгляд становится настолько темным, что разгорающаяся в зрачках злость сбивает меня с толку.