Я замолкаю. Никогда прежде я не говорила так много ни о себе, ни о своей семье. Кому нужно это нытье, кроме меня самой? Чему Дарлин меня и научила, так это тому, что порой прятать свои чувства – правильно и нужно, как бы сильно не заходилось за грудной клеткой от боли. Ведь боль – это сила, которая заставляет вставать с кровати и идти дальше.
Но я больше не могу. Идти, тянуть себя за кожу в попытке ухватиться за свой скелет, чтобы преодолеть всю эту тяжесть ответственности. Я столько лет живу в этом эмоциональном диапазоне, что тошно. Чертов сон лишь усилил это ощущение, и как бы я не пыталась отвлечься, не помогает. Тяжесть давит настолько, что мне едва удается стоять на ногах.
Я прикрываю веки и делаю глубокий вдох, чтобы упокоиться. Лип выжидающе молчит и каким-то образом находит мои пальцы своими, едва касаясь костяшками тыльной стороны моей ладони. Я поднимаю голову, скашивая взгляд в его сторону, и закусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержать подступающие к глазам слезы.
Уже второй раз за сегодня я показываю этому парню свою слабость. И боже, как же это жалко.
— Все в порядке, Сэмми. Выговорись. Уверен, ты долгое время вынашивала все в себе. Нельзя копить боль, если она уже давным-давно вышла за края.
Рука Липа наконец прикасается к моей, и то, как он сжимает её вызывает дрожь нижней губы. Я делаю вдох и на выдох выходит лишь рваный всхлип.
— Я просто очень устала. Чувствовать себя виноватой, неуверенной в том, что поступаю правильно, цепляться за надежду однажды выдохнуть. Во мне ничего не осталось, кроме гнетущей пустоты и страха.
— Это нормально, — уголок его губ слегка дергается в сторону. — Чувствовать себя так, будто никогда из этого не выберешься. Мы все с этим сталкиваемся, каждый по-разному. Но это совсем не значит, что у тебя не получится, Сэм. Плохие времена – закономерность этой чертовой жизни. Но ты справишься.
— Как? Как с этим вообще можно справиться?
Рука Липа скользит прямиком к моему лицу и утирает дорожку слез, сумевших просочиться наружу.
— Просто перестань уже полагаться лишь на себя, сделай тайм-аут. Ты больше не одна. Тебе незачем бояться разделить свою ношу с кем-то еще. Ты и так слишком долго с этим боролась.
Его взгляд, теплящийся чем-то абсолютно другим, выбивает из легких весь воздух. До меня только сейчас начинает доходить, что именно Лип имеет ввиду. Не просто поверить заверению, что все наладится, он просит перестать прятаться за образом, который я выстроила. Не быть всесильной, коей я пытаюсь казаться все это время.
Откройся мне, — читаю я в его глазах.
Я бы сделала это, если бы была уверена, что знаю тебя, — наверняка отражается в моих.
Как бы искренне он не смотрел на меня, как бы сильно мне не хотелось сделать так, как он просит, я понимаю, что не могу. Лип – все еще закрытая книга. Да, с гаммой живых эмоций, которые он не боится показывать миру, с шутками и порой верными на счет всего словами, но я ничего не знаю о нем. Не знаю, кто он. Не знаю, что заставляет его быть здесь, двигаться в одном направлении со мной и помогать. Что стоит за его плечами, о чем он в конце концов думает. Я не знаю его.
И как бы глупо это все не было, я хочу знать. Не из-за Ойши, стражей или любой другой причины, по которой мы сейчас здесь. Я хочу этого, потому что там – внутри себя, в подсознании – я знаю, что мы с ним ничем не отличаемся друг от друга. Что Лип понимает меня больше, чем кто-либо другой за всю мою жизнь. Знает, как сложно быть одиноким, когда искренне хочешь любви. Неважно чьей: материнской или отцовской, парня или девушки, друга или подруги. Ты просто… знаешь, что тебя любят. Что ты нужен, несмотря на весь ворох проблем и неудач в прошлом.
Именно поэтому я не могу. Не могу раскрыться ему тогда, когда сам он – ходячая энциклопедия тайн и секретов. Быть может, позже, когда он будет к этому готов. Когда мы оба по-настоящему будем к этому готовы.
— Я знаю, что должна, но не могу. Я слишком много раз обжигалась, чтобы допустить это снова.