Кроме ноутбука и телевизора ничего ценного там нет. Унести плазму ему не по силам, остается ноутбук. Мне нет смысла его останавливать – я едва ли могу пошевелиться. Дышать и вовсе практически невозможно — похоже, сломан нос. Я отрывисто выпускаю через рот воздух.
Дэнис раскрывает шкаф, видимо, надеясь найти там что-нибудь еще. Полетевшие на пол вещи, его сдавленное рычание, то, как он вырывает шнур зарядки и пихает под мышку мой ноутбук — все это выглядит просто жалко. Не найдя ничего, чем еще можно поживиться, Дэнис быстро выходит из комнаты и перешагивает прямо через меня. Сквозняк, созданный из-за открытой двери в квартиру, проходится по телу. По сравнению с испаренной, что облепляет кожу и кровью, которая теплой лужей растекалась под моим лицом, это мелочь.
Я пытаюсь сдвинуться, чтобы увидеть происходящее за спиной. Но этого не требуется, потому что что-то подсказывает мне, что Дэнис схватил мою сумку из очередной горы валяющихся на полу вещей и двинулся в сторону выхода.
Краем взгляда я цепляюсь за его расплывающийся силуэт под светом лампочки.
— Дэнис, — тихо, собрав оставшиеся силы хриплю я, встречаясь с его испуганным взглядом. — Я хочу, чтоб ты сдох.
— Не дождешься, сука. — Он громко усмехается и сплевывает на пол. — Потому что ты сдохнешь первой.
Последнее, что я слышу — оглушающий хлопок входной двери, что озаряет коридор. Веки, которые с трудом удавалось держать открытыми, закрываются, и черное небытие поглощает меня полностью и без остатка.
Боль наконец стихает.
* * *
Первое сознательное воспоминание из детства эфемерно обнимает за плечи — чужие ладони, оглаживающие кожу и заставляющие улыбку растекаться по лицу, как тающее на сковороде сливочное масло — осознанный взгляд на вещи, понимание которых еще не затронуло детский ум.
Июльское солнце — теплое, согревающее кожу даже сквозь толщу окна. Мне четыре, и мир еще пестрит настолько ярко и настолько невообразимо, что приходится задерживать дыхание, чтобы прочувствовать мгновение как следует. Воспоминание неполное и трескучее, как панцирь улитки, который я держу на раскрытой ладони. Кажется, я нашла его в саду. Воздух согрет ломанными лучами солнца и будто имеет свою плотность, состоящую из нитей зеленовато-золотистой пыли, плывущей по комнате.
Все тогда казалось мне насыщенно зеленым с примесью золота: трава в поле, речной песок, улитки под гладью воды, тягучая тина, возвышающиеся вокруг деревья под косым светом солнечного диска в небе. Теплое, такое же, как подоконник под моими пальцами, как липнущий к подзагорелой коже пот — глаза слепит, но я продолжаю всматриваться в небо, будто во всем этом есть какой-то смысл. Контрастно-холодным во всем этом кажется лишь касание руки Дарлин. Я оборачиваюсь, и в глаза мне снова бросаются зеленовато-золотистые крупицы пыли, в которых проглядывается она, держащая на руках Дэниса.
Она стоит у меня за спиной. И пока солнечный свет ласкает половину её лица, изгиб плеча, тонкие запястья, маленькую фигуру брата, другая половина утопает в тени. Дарлин кажется холодной; легкое платье на ней развивается от проникающего в комнату ветра, кончики светлых волос подрагивают. Она красива, идеальна во всей этой непримечательной игре света и темени, и я невольно сравниваю её с осколком льда, блестящим будто не огранённый камень в причудливом царстве изумрудно-золотистой пыли.
Несмотря на то, что Дарлин выглядит слегка устало, её губы изломлены в легкой улыбке и морщинки-лучики собрались у уголков глаз. Взгляд её по-прежнему непроницаем. Холоден.
Я зажимаю панцирь в ладони. Слышится хруст. Осколки чужого дома на ладони, оставаясь все той же пылью, падают на нагретый подоконник. Дарлин протягивает мне совсем еще маленького, крохотного, будто плюшевый заяц где-то в коробке с игрушками Дэниса, но он молчит и заинтересованно оглядывает мое лицо.
То, как его ладони потянутся ко мне на встречу; запах молока, что истончает его кожа, тепло его светлой кожи — я чувствую легкий трепет, приняв брата в объятия. Нос упирается в совсем короткие светлые волосы, затем скользит по гладкому и мягкому лбу, и я встречаюсь с лучистыми глазами вновь. Радужки Дэниса походят на безоблачное небо над головой, открывавшееся лишь летом, то самое, в которое я вглядывалась до этого. Слух с легкостью ловит дыхание брата, то, как изо рта срывается тихий смех. У меня снова перехватывает дыхание.