Свет за его спиной едва заметно мерцает.
Я смотрю в его голубые глаза, нависающие совсем рядом, и впервые они не кажутся красивыми. У них нет спешки. Нет эмоций. Только внимательность, от которой стынет внутри. Мое тело неподвижно.
Он принимает это за смирение.
Я не исправляю.
Он осторожно подхватывает меня под ягодицы одной рукой, другой под лопатки. Чувствую тепло его тела, ровное дыхание, и это пугает больше, чем грубость. Шаги глухо отдаются в подвале. С каждым шагом свет из фотозоны остается где-то далеко.
Мы оказываемся в темной комнате. Она была здесь всегда? Или я просто не хотела ее видеть?
Кручу глазами, пытаясь выхватить хоть что-то из темноты, но она плотная, липкая. Воздух здесь застойный. Вдруг что-то неприятно холодное касается спины. Я содрогаюсь всем телом. Металлический стол. Холод ползет под кожу, заставляет затаить дыхание.
Руки исчезают. И именно в этот момент я понимаю: он не держит меня больше не потому, что доверяет, а потому, что уже не нужно. Его план сработал.
Лес.
Свет больно бьет в глаза. Я жмурюсь, и сквозь белую пелену вижу Джона. Он опирается ладонями на поверхность стола, внимательно осматривает меня, не упуская ни одной детали.
- Произведение искусства, - шепчет он, и этот шепот звучит слишком близко. - Почти безупречная.
Почти?
Слово застревает в голове. Хочется крикнуть, спросить, что не так. Но только вожу глазами, следя за ним.
Джон уходит.
Где-то позади раздается шуршание, звонкий металлический звук бьется о поднос, рассыпается в тишине, как предупреждение. Что-то переводят, что-то касается другого, коротко звякает.
Когда он поворачивается, я вижу предметы в его руках. Среди них тонкий блестящий инструмент, который узнаю сразу. Горло сжимается, дыхание становится поверхностным, отрывочным.
Джон медленно надевает белые перчатки. Натягивает каждую, разглаживает пальцами. Затем проводит пальцем по моему животу. От этого прикосновения хочется сбежать из собственного тела.
Его взор поднимается выше.
Голубые глаза впиваются в мой рот.
– Вот здесь, – говорит он и делает движение пальцем по моей щеке, обозначая воображаемую линию. – Нужно расширить улыбку. Тогда ты будешь безупречна.
Я стараюсь вдохнуть глубже. Свет гудит. Металл под спиной холодный. И в эту секунду совсем понимаю: он не фотографирует людей. Он их завершает.
Джон берет в руки скальпель едва дрожащими пальцами и склоняется надо мной. Вот хрен.
Я резко бью бедром по стоящему рядом подносу. Металл с громким звоном летит на пол. Джон вздрагивает, сыплет проклятиями сквозь зубы, опускает руку со скальпелем и наклоняется, чтобы собрать инструменты.
Он еще не понял, что я не пила его напиток в машине. Зря. Я думала, он умнее.
Правой рукой ныряю в чашку бюстгальтера. Из-под груди вытаскиваю складной нож. Его металл приятно тёплый. Щелкаю механизмом именно в тот момент, когда Джон выпрямляется с подносом в руках.
Я не думаю. Действие.
Одно короткое движение и оно замирает. Поднос снова падает, но на этот раз звук глухой. Джон хватается за шею, глаза расширяются, рот открывается, но ни слова не выходит. Он делает шаг, второй и оседает на пол.
Я соскакиваю со стола. Сердце колотится, но руки удивительно спокойны. Смотрю на него сверху вниз. Большие голубые глаза. Испуганные. Пустеют на глазах.
Как же он был красив.
Проходит немного времени. Тело больше не двигается. Я легко толкаю его ногой – реакции нет. Ладно.
– Что ж… – шепчу сама себе.
Выхожу из комнаты и направляюсь к камере, которая все еще стоит на стойке, терпеливо ожидая. Просматриваю снимки. Они действительно потрясающие.
Жаль, мне не стать фотомоделью. Хотя потенциал, безусловно, есть.
Но есть вещи гораздо более важные. Например, чтобы такие, как он, больше никого не приглашали на «сцену».