В ту ночь у нее поднялась температура до сорока. Несмотря на таблетки, жар не спадал, иногда она бредила и громко звала отца. Похудевший и отрастивший седую бородку на манер академика Павлова на известном портрете, с термометром, который он привез еще из города на Волге, он приехал и быстро развел стакан крепкого чая с малиной. Он сидел на Наташкиной постели и гладил ее, как в детстве, по волосам.
А она, обливаясь слезами, прижимала его желтоватую руку к своей горячей щеке и лихорадочно говорила, что никогда без него не была счастлива. Никогда! И он, Серов, это слышал. И чувствовал себя то ужасно виноватым, то злился и снимал с себя всякую вину за ее болезнь, объясняя ее тем, что она просто простудилась в аэропорту. Через десять дней высокой лихорадки Наташа пошла на поправку, и все тогда вернулось на круги своя.
В гостинице он предъявил документы, и ему разрешили войти в Наташин номер. До него там уже побывал следователь, и все в комнате было перевернуто вверх дном. Но сколько он ни искал, Наташиной сумки с документами, ее бумажника, ключей от машины не нашел. Тут Серов сообразил, что нигде не видел и следов ее машины. Ужасно усталый, он опять спустился вниз, чтобы расспросить дежурную.
— А следователь, наверное, взял! — сказала она и уверенно добавила: — Это ведь вещественные доказательства! А их полагается с места происшествия изымать!
Сама она совершенно не представляла, что именно полагается делать в таких случаях, а что нет, но после длительной беседы со следователем почувствовала себя чуть ли не героиней детективного фильма, кем-то вроде Анастасии Каменской.
— Где найти следователя, не знаете? — наугад спросил он, не рассчитывая на положительный ответ.
— Сказал, в больницу поедет, — пожала плечами дежурная.
— В больницу? — тупо посмотрел на нее Славик Серов и, поднявшись в номер, засунул в пакет Наташину ночную рубашку, зубную щетку и пасту. Он накинул ветровку, потому что в рубашке замерз. Испачканный джемпер аккуратно сложил комочком и положил на кровать. Совершенно измученный, Славик открыл дверцы шкафчика в номере, надеясь найти что-нибудь спиртное. Но Наташа не имела обыкновения выпивать в одиночку и спиртного в шкафу не держала. Серов спустился в ресторан, но тот уже закрылся. Дежурная подошла к двери, сильно дернула за ручку и что-то крикнула. Дверь» отворилась, показался усталый официант.
— Дай ему чего-нибудь выпить! Это тот самый, — сказала дежурная и отошла.
— Заходи. — Официант подвинулся и пропустил Серова внутрь. В зале уже были настежь открыты окна, уборщица мыла полы. — Тебе чего? Водку, коньяк?
Серов залпом выпил сто граммов коньяка, расплатился с официантом, поблагодарил.
— Ни пуха, — сказал тот и закрыл за ним дверь.
В больницу Серов поехал на своей машине. Проспекты, парки, боковые улицы слились перед ним в сплошное зеленое кольцо, но, пробираясь сквозь просыпающийся уже рабочий город, он, к собственному удивлению, не сбился с дороги. Больница за знакомым забором довольно скоро оказалась перед ним.
Приемный покой был открыт, но почему-то в этот момент там никого не было, старушка фельдшер, видимо, отлучилась куда-то по своим делам, и Серов беспрепятственно прошел сквозь него внутрь и очутился на лестнице. Хирургическое отделение располагалось на четвертом этаже.
Медсестер на посту тоже не было, и Серов стал искать ординаторскую. В единственной комнате на этаже горел свет, несмотря на белую ночь, и он понял, что ему сюда. Двое не очень молодых мужчин сидели за маленьким столиком и играли в шахматы.
— Вы к кому? — сквозь очки посмотрел на него тот, что сидел лицом к двери.
— Я насчет Нечаевой, — внезапно охрипшим голосом сказал Серов. Доктор посмотрел на него так, что было видно — эта фамилия ему ни о чем не говорит.
«Она же поступила без паспорта! — догадался Серов. — Он и не может знать ее фамилию».
— Я насчет той женщины, что сегодня ночью поступила с огнестрельным ранением в грудь, — уточнил он.
— А, эта…
Доктор опустил глаза, встал, поправил очки и слегка развел руками. Второй как сидел, так и остался сидеть в своем стареньком кресле, и только каким-то боковым зрением Серов увидел, как у него напряглась спина.
— К сожалению, больная погибла во время операции. Мы ничего не смогли сделать, кровопотеря была слишком велика.
Серов опустил свой пакет на пол и взял доктора за грудки.
— Так что же вы кровь-то не переливали ей, сволочи? — Он стал равномерно раскачивать доктора. Тот, брезгливо морщась, пытался отодрать руки Серова от своего халата. Второй хирург с шумом отодвинул кресло.
— Эй, мужик! Потише, потише! Не шали тут, а то укол сделаем! Не маленький ведь, должен понимать. — И он раздельно произнес прямо Серову в ухо: — Мы ничего не могли сделать! Понимаешь? Бывают ситуации, когда сделать уже ничего нельзя! А кровь мы переливали!
Серов разжал руки, постоял немного, потом опустошенно спросил:
— Как твоя фамилия?
— Иванов, — сказал второй хирург.
— А твоя?
Первый хирург вздохнул, поправил очки, повел шеей так, будто она у него болела, и ответил:
— Сидоров.
Серов поднял свой пакет с пола и сказал уже куда-то в пустоту, ни к кому конкретно не обращаясь:
— А я ей зубную щетку принес… — Постоял еще секунду в ординаторской, потом повернулся и вышел.
— Жалобу на нас будет писать, — сказал второй хирург, снова усаживаясь за низенький столик.
— Не будет! — махнул рукой доктор в очках. — Пошебуршится немного и успокоится, это у него стрессовая реакция. А потом, нам-то чего волноваться? У нее, пока везли, в грудную полость натекло литра два с половиной крови, не меньше. Сам ведь видел.
— Все равно противно на душе, — отозвался коллега. — Женщина молодая, жалко.
— Жалко, конечно, да ничего не попишешь!
Оба они замерли на миг, а потом снова стали расставлять на доске смешанные во время визита Серова фигуры.
А Вячеслав Сергеевич, проходя по пустому отделению к выходу, хотел было оставить свой пакет с Наташиной рубашкой и зубной щеткой в каком-нибудь кресле, настолько невыносимо ему было держать в руках вещи, которые ей были уже не нужны, но вдруг подумал о том, что сначала этот пакет могут принять за подкинутую в отделение бомбу, потом кто-то чужими руками будет разворачивать эти вещи, судачить о том, кому они принадлежат, и решил отвезти их в Москву.
«Потом кто-нибудь разберется, что с этим делать», — решил он. Сам же он никак не мог поверить, что Наташи уже больше нет. Совсем нет. Эта мысль просто не укладывалась у него в голове. Эта мысль была так несовместима с Наташиной молодостью и красотой, что ему гораздо удобнее было думать, что он просто все еще никак не может ее найти в этот бесконечный вечер, перешедший уже не только в ночь, но и в утро.
Вместе с тем, действуя, как автомат, он спустился назад в приемное и разыскал там фельдшера. Старушка сидела на своем месте и пила чай с сахаром вприкуску.
— Следователь из милиции у вас был?
Она не сразу узнала его, видимо, так изменилось за ночь его лицо, а узнав, закивала:
— Был, сынок, следователь у нас, был. Молодой такой, симпатичный. Но уже уехал. Не застал ты его.
— А документы-то у него?
— Вот этого, сынок, видит Бог, не знаю. Ну да ты так тогда скажи, без документов, я тебе поверю, как больную-то твою зовут. Адрес скажи! А документы потом старшей сестре привезешь, как выписываться будете! Как операция-то прошла? Успешно?
Серов сидел на стуле перед бабулькой и смотрел в одну точку. Она уж было совсем собиралась сказать: «Ну, я и не сомневалась, что успешно! У наших врачей руки-то золотые!» — но присмотрелась к нему внимательнее и спросила:
— Что, милый, плохо?
Серов помолчал, пошевелил во рту языком, примериваясь к непонятному, непривычному слову, и, подумав, что теперь придется научиться его произносить, выдохнул неуверенно в первый раз:
— Умерла. — А потом добавил более уверенно, но раздельно, как пьяный или иностранец: — Бы-ла о-чень боль-ша-я кро-во-по-те-ря.
Бабулька-фельдшер помолчала немного, скорбно поджав высохшие от старости губы, да и сколько она уже видела всякого на своем веку, но потом все-таки сказала, считая, видимо, что, направляя его в нужное место, тем самым выполняет свой долг: