Глава 2.
Дверь в квартиру скрипнула предательски громко. Вика постаралась проскользнуть бесшумно, призраком, задержав дыхание и прижимая к боку портфель, как щит. Но надежда растворилась в воздухе, густом от запаха чая и тишины.
— А вот и ты.
Голос матери прозвучал с кухни, ровный, без эмоций. Вика замерла в прихожей, словно вор, пойманный на месте преступления.
— Где ты была? — последовал вопрос. Все тот же, что и всегда. Не «что случилось?», не «как ты?». «Где ты была?».
Вика молча повесила куртку, делая вид, что не слышит. Она молилась, чтобы на этот раз обошлось. Чтобы мать не всматривалась.
— Вика. А ну-ка, подойди и посмотри на меня.
Комната поплыла. Ноги стали ватными. Она медленно, как на эшафот, прошла на кухню и остановилась в дверном проеме, уставившись в пол.
— Подними голову. Я сказала — посмотри на меня.
Она повиновалась. Подняла взгляд, и сразу увидела, как глаза матери сузились, выискивая синяк под глазом, ссадину на щеке, засохшую кровь на губе. Она видела все. И ее лицо исказилось не болью, не состраданием, а знакомым, едким раздражением.
— Опять подралась? — слова прозвучали, как плевок. — Ты девочка или пацанка? Когда ты уже начнешь вести себя прилично?
Горечь подступила к горлу комом. Вика сжала кулаки так, что ногти впились в свежие ссадины на ладонях, и боль пронзила ее, острая и ясная. Это я виновата? — кричало внутри нее. Я виновата, что они меня бьют? Что на меня напали пятеро? Но высказать это вслух она не могла. Слова застревали где-то глубоко, превращаясь в беззвучный крик.
— Так и будешь молчать? Или что-нибудь скажешь в свое оправдание? — мать нетерпеливо постучала ногтями по столу.
— А что мне говорить? — тихо, почти шепотом, выдавила Вика. Голос звучал хрипло и чужо.
— Ты чего, мне хамишь? Выросла уже, умная такая?
— Как ты помнишь, мне сегодня исполнилось восемнадцать, — произнесла она, и в ее голосе прозвучала не просьба, а констатация факта. Факта, который ничего не менял.
— И что? — фыркнула мать. — А мозгов, я смотрю, не прибавилось. Раз руками машешь, как последний грубиян. Ладно, раз так, ты наказана. Неделю из дома ни шагу. Гулять не пойдешь.
Вика едва сдержала горькую усмешку. Нашла чем пугать. Я и так не гуляю. У меня нет друзей. Мой единственный побег — это четыре стены этой комнаты или дорога в университет. Но произносить это вслух было бессмысленно. Ее слова всегда натыкались на глухую стену непонимания.
— Иди в свою комнату. Чтобы я тебя больше сегодня не видела.
Приказ был отдан. Вика развернулась и вышла, не сказав больше ни слова. В своей комнате она захлопнула дверь, но не стала запирать — это вызвало бы новый скандал. Она прислонилась к деревянной поверхности спиной, медленно сползла на пол и выдохнула, выпуская из легких весь застоявшийся, отравленный воздух. Боль во всем теле напомнила о себе неровным, пульсирующим стуком. Она закрыла глаза. И в темноте за веками возникло одно-единственное спасение. Лето.
Скоро лето. Всего две недели — четырнадцать суток мучительного ожидания — и она с сестрой уедет в деревню. К бабушке. Мысль о старухе не вызывала тепла. Бабушка… та смотрела сквозь нее, делая вид, что Вики не существует, а всю свою приторную, показную любовь отдавала младшей внучке. И это было неудивительно. Ее все любили. Но Вику манила не бабушка, не дом, не деревенская улица. Ее манил лес.
Тот самый лес на окраине деревни. Для Вики он был не просто скоплением деревьев. Он был Храмом. Убежищем. Единственным местом на земле, где она могла быть собой. Где не было осуждающих взглядов, злых ухмылок и тяжелого молчания за спиной. Там, среди шепота листвы и щебетания невидимых птиц, под присмотром древних, молчаливых исполинов, она была дома. Среди животных и деревьев ей не нужно было защищаться. Она могла просто быть. Она обняла себя за колени, представив влажную прохладу мха, запах хвои и прелых листьев, тишину, прерываемую только ветром. Всего две недели. Всего четырнадцать дней. И потом — целых три месяца. Три месяца в своем настоящем, единственном родном доме.
Эта мысль была единственной повязкой на ее ранах, единственным светом в конце тоннеля. Нужно было только продержаться.
Глава 3.
Утро не сулило ничего хорошего. Оно было серым, безрадостным и до боли знакомым. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь запыленное окно, казались блеклыми и равнодушными, словно и они не хотели освещать эту квартиру.