— Почему… — Вздох. — Почему ты спустился вниз? — хрипло произносит Матео, пытаясь поддержать разговор.
— Потому что я боялся, что ты можешь сбежать.
Потрясенный взгляд Матео взлетает вверх и встречается со спокойными глазами брата.
— С чего… с чего ты взял, что я могу так сделать?
— Потому что ты уже долгое время грустишь. А иногда в книгах, когда подростки грустят, они сбегают.
В тишине повисают произнесенные шепотом слова, медленно складываясь в вопрос — вопрос такой величины, что Матео буквально ощущает его присутствие в воздухе между ними. Он вытирает щеки.
— А кто… кто тебе сказал, что я грущу?
— Никто. Я это увидел по твоему лицу. Когда ты приехал домой после соревнования, которое выиграл по телевизору, ты был грустный. А потом стал еще грустнее. А после у тебя начались кошмары.
Матео смотрит на Лоика округлившимися глазами, его пульс учащается.
— Какие? Какие кошмары? Откуда… откуда ты знаешь?
— Ты разве не помнишь? Ты разговаривал и кричал, а иногда еще и плакал. Я приходил в твою комнату и звал тебя по имени все громче и громче, пока ты не просыпался. А потом ты говорил мне идти спать и снова засыпал.
— Черт… — Взволнованный таким открытием он дышит глубоко. — И как часто?
— Двенадцать раз, — даже не моргнув глазом отвечает Лоик. — Я подумал, что сегодня будет тринадцатый, но это оказался не кошмар, потому что ты не спишь.
Матео потрясенно глядит на брата.
— А кто-нибудь… кто-нибудь еще слышал?
— Нет, только я, потому что у меня хороший слух. Я всегда просыпаюсь, если слышен какой-то шум, даже когда другие его не слышат. Мамочке с папочкой я ничего не сказал, вдруг они станут задавать тебе много вопросов, а ты не захочешь на них отвечать.
Крепче прижимая подушку к груди, Матео силится вспомнить, как Лоик входит в его комнату и будит от кошмара, но ничего не выходит. Однако брат не мог все выдумать.
— Ты… ты сказал, что я разговаривал… что именно я говорил? — Внезапно его сковывает страх — страх того, что он мог произносить.
— Всегда по-разному. Иногда ты кричал, а иногда говорил очень грустно. Я всего не помню, ты много раз повторял: «Почему я?», «Ты всегда был так добр ко мне» и «Пожалуйста, не надо, ты же хороший человек». А однажды… — Он замолкает, закусив губу, и опускает взгляд, будто боится попасть в неприятности. — Э-э… ты сказал слово на «х». Но ты не виноват, потому что не знал, что говоришь, ты спал! — Он искренне качает головой, как бы подкрепляя свои слова. — Ты не виноват, Мэтти.
Тронутый заботой Лоика о том, что ему не следует себя винить за ругательства, Матео быстро меняет тему:
— А я когда-нибудь говорил о том… о том, что происходит во сне?
— Нет. Но все время казалось, что ты злишься и напуган. Очень часто ты кричал: «Клянусь жизнью, я никому не расскажу».
Матео чувствует, как колотится сердце в груди.
— А я когда-нибудь… — Он сглатывает. — Я когда-нибудь произносил имя? Чье-нибудь?
Лоик мотает головой, и Матео тут же закрывает глаза и с облегчением вздыхает.
— Лоик?
— Да.
— Можешь мне кое-что пообещать? Можешь пообещать, что никому не расскажешь об этом, обо всем, что я тебе говорил?
— Обещаю. — Лоик упирается в него немигающим взглядом, и впервые за весь разговор Матео видит в глазах брата настоящий страх. — Тебе кто-то сделал больно, Мэтти? Поэтому тебе все время снятся кошмары и ты постоянно грустный?
Сквозящий во взгляде младшего брата вопрос тревожит Матео. Вопрос настолько простой, настолько откровенный. И то, что он исходит от восьмилетнего мальчика, Лоика — младшего брата, которого он оставлял няне, пока сам стремился, чтобы его жизнь была насыщена событиями, — вышибает из него весь дух. Все те дни и вечера, когда он возвращался со школы или тренировки, взбегал по лестнице, перескакивая через ступеньку, чтобы переодеться и позвонить Лоле, или торопливо делал домашку и отправлялся в спортивный зал. Все эти вечера он всячески избегал Лоика — своего собственного брата, который постоянно проводил время внизу с няней. Своего собственного брата, который отчаянно пытался его задержать вопросами о прошедшем дне и прыжках, который даже делал вид, что не может справиться с домашней работой, лишь бы ухватить частичку драгоценного времени своего старшего брата. Все эти отвлекающие маневры нужны были только для того, чтобы завоевать капельку его внимания. Столь для него желанного, но получаемого всего-навсего от вереницы нянек с плохим английским, пока его родители работали, общались, играли в гольф и теннис или зависали в загородном клубе. А за едой эти родители игнорировали младшего сына, потому что обсуждали тренировки Матео, соревнования Матео, новые прыжки Матео, оценки Матео, успехи Матео, будущее Матео. Но Лоик, не обменявшись с братом и парой слов за день, был единственным, кто заметил, что что-то не так, что-то случилось, что-то изменилось, а Матео «грустный». Незаметно для всех остальных, даже для самого Матео, Лоик регулярно по ночам приходил в комнату старшего брата и будил того от кошмаров, не прося благодарностей, даже ничего не говоря родителям, потому что Матео может не захотеть, чтобы они узнали…