Шагая по комнате с телефоном в руке, он ощущает все большее отчаяние, а утро постепенно проходит. Ему хочется пробраться к ее дому, увидеть ее лично, чтобы рассказать всю правду: поведать то, что произошло, сознаться во всем в надежде, что она его поймет. Но тогда ему придется встретиться с Джерри, а Матео уверен: Лола уже все ему рассказала. Джерри будет задавать вопросы, он всегда чувствует, когда его дочь расстроена. Но что еще хуже, у Матео стойкое ощущение, что ему не удастся покинуть свой дом без допроса, какой бы предлог он ни нашел. В кои-то веки его родители собрались за завтраком… он слышит их голоса через открытые балконные окна.
Стоит ясный погожий денек — так отличающийся от выражения его лица, — с ярко-голубого неба светит солнце. Дует теплый ветерок, развевающий белые сетчатые занавески. Доносящийся с террасы звон стеклянной посуды сообщает о том, что завтрак в самом разгаре. Гнусавый голос Консуэлы резко контрастирует с напыщенными разглагольствованиями отца о кризисе еврозоны, в то время как его мать перекрикивает их обоих, распаляясь на французском об отсутствии у Лоика аппетита и отдавая экономке приказы на безупречном испанском. В этой болтовне не слышно только Лоика, и Матео переживает, что события вчерашней ночи могли напугать его до такой степени, что он в конце концов расскажет родителям о кошмарах, несмотря на данное ему обещание. Увидев своего брата, старше его почти на десять лет, свернувшимся на полу и рыдающим как ребенок, он мог испытать потрясение. От этого воспоминания Матео краснеет. С другой стороны, все это время Лоик знал о страданиях Матео гораздо больше, чем эти трое вместе взятых… и несмотря на укол вины, это знание все же приносит ему облегчение: есть, по крайней мере, один человек, который знает, которому небезразлично, который имеет представление, хоть и небольшое, о его муках.
— Chéri, дорогой, иди сюда и садись с нами. Позавтракай, — мама успевает заметить его раньше, чем он доходит до двери.
— Да все нормально. Я не голоден. Хочу прогуляться, подышать свежим воздухом.
— Ты можешь подышать им в саду.
Она выдвигает стул и кончиком пальца с безупречным маникюром указывает Консуэле на кофейник. Матео слишком устал и не в состоянии с ней спорить, поэтому покидает прохладную кухню и выходит к ним на террасу, залитый солнцем настил согревает голые стопы. Его любимые джинсы, с тех пор как он их надевал в последний раз, растянулись, и сейчас без ремня сползают на бедра, сверху их закрывает выцветшая серая футболка. Несмотря на огромный раскрытый зонт от солнца, проникающий свет сильно режет ему глаза, и он морщится. Он и так истощен, еще и яркие солнечные лучи его добивают. Размешивая сахар в черном кофе, он откидывается на спинку стула и наблюдает за разворачивающейся перед ним знакомой картиной завтрака. Все настолько… ужасно предсказуемо. Непонятно, почему его это расстраивает, но все же это так — практически до состояния трагедии. Днем снова будет невероятно жарко: с безоблачного голубого неба палит солнце; вдали, как ни в чем ни бывало, заливается черный дрозд. Лоик сидит в одних пижамных штанах, его голая грудь кажется такой хрупкой, взъерошенные после сна волосы спадают на глаза неряшливой шевелюрой цвета соломы. Он выглядит сонным и скучающим, его взгляд безучастно следит за тем, как Консуэла намазывает круассан джемом — ему не хочется его есть, но он смиренно ждет, ссутулив узкие плечи. Отец в одежде для гольфа поглощен чтением «Файнэншл таймс» и время от времени безуспешно пытается прихлопнуть огромную муху, норовящую залезть к нему в тарелку. Мама же переоделась для спортивного зала, но умудряется в леггинсах и безразмерной футболке, сползающей с одного загорелого плеча, выглядеть элегантно, ее волосы стянуты сзади в тугой хвост. В одиннадцать часов отец и мать рассядутся по своим автомобилям и уедут каждый в свой спортивный центр, Консуэла поведет Лоика на занятие по теннису, потом на детскую площадку или в парк, а вечером родители отправятся на одну из коктейльных вечеринок или званый обед. На следующий день все повторится: его семья и дальше будет проводить свой досуг и развлекаться отдельно, прежде чем собраться за воскресным ужином и отметить окончание еще одной бессмысленной недели.
— Ты выглядишь усталым, chéri, — прорезается мамин голос сквозь тонкую паутину клацающих столовых приборов, шелеста газеты и жужжания мухи. — Плохо спал?
— Со мной все нормально, — решительно заявляет он, встречаясь с ней взглядом.
— Но ты же ужасно бледный, и под глазами у тебя огромные синяки. Митчелл, ты не замечаешь, что наш сын бледный?