— Ни в чем, Мэтти! Я хочу, чтобы ты сказал: «Я ни в чем не виноват». Ради бога, скажи!
— Тише, мы… мы разбудим остальных…
— Тогда скажи!
— Я ни… — По его телу пробегает дрожь, он вдруг чувствует себя обессиленным, неспособным говорить. — Я ни…
— Скажи, Мэтти. — Ее голос становится чуть тише. — В глубине души, ты знаешь, что это правда.
— Я ни… — Он закрывает глаза и делает глубокий вдох. — Ни в чем не виноват. — Он зажмуривает глаза и задерживает дыхание, а изнутри его сотрясают рыдания. — Ты чертов ублюдок! Я ни в чем не виноват! Ни в чем не виноват!
Злость, стыд, вина и страх отступают — хотя бы на время, — оставляя его опустошенным, беззащитным и измученным. Он настолько обессилен, что едва может сидеть. Он приваливается к Лоле, положив голову ей на плечо. Лицом прижимается к ее горячей влажной шее, ее волосы лезут ему в лицо, слезы пропитывают на плече ее ночнушку. Свернувшись клубком, он жмется к ней, она одной рукой придерживает его затылок, чтобы его голова не сползала с плеча, а другой круговыми движениями поглаживает его спину, липкую кожу между лопаток. Постепенно его дыхание успокаивается, ночь затихает, ритмичный рокот волн, доносящийся с пляжа, облегчает боль, омывает его. Дыхание Лолы тоже становится тихим и размеренным. Они едва заметно раскачиваются, словно их кровать — это маленькая лодочка в открытом море.
13
Он летит. Парит в свободном падении. Над ним яркое небо. Он выпрыгнул из самолета без парашюта и понимает, что удар о землю будет сильным. Настолько сильным, что переломает все кости. Настолько сильным, что череп расколется. А потому он лишь надеется, что все закончится быстро. Что он не будет, находясь какое-то время в сознании, испытывать невыносимую боль, прежде чем его настигнет смерть. Земля стремительно летит ему навстречу, ударяет в лицо. И он резко просыпается.
Он весь мокрый, футболка липнет к телу. Он осторожно поворачивает голову на подушке и, видя спящую Лолу, тихонько выбирается из постели. Рассвет только-только вступил в свои права, и сквозь щель между занавесками пробиваются первые лучи солнца, собираясь на полу золотистыми лужицами.
В ванной он стягивает с себя влажные вещи и встает под горячие струи воды. Обгоревшие на солнце плечи скованы напряжением. Он тщательно моется, мыльными руками смывает ночной пот. И становится чистым… почти. Почти. А после стоит, прижавшись лбом к плитке, пока струи воды стекают по его голове.
Когда он возвращается в спальню, Лола все так же спит, уткнувшись лицом в подушку и распластавшись на кровати по диагонали. Вытеревшись и надев чистые трусы, он осторожно, чтобы не потревожить ее, ложится на спину рядом с ней. Подперев голову рукой, любуется ее спящей фигурой, обнаженной спиной, между ее ног запуталась белая простыня. Она невероятно прекрасна с этой прозрачно-бледной кожей, под которой на шее виднеется тончайший узор из венок. В спутанных волосах купаются проникающие сквозь занавески косые лучи, делая их золотисто-каштановыми, некоторые пряди спадают на закрытые глаза. Она выглядит такой юной, такой хрупкой. Кажется, будто во сне она совсем не дышит, и он пугается. Ведь наяву она всегда полна жизни и сил. Эмоциональная речь, энергичные жесты, заразительный смех. Своей жаждой жизни она напоминает ребенка. В комнату не заходит, а вбегает; двери не просто закрывает, а захлопывает; не тихонько посмеивается, а визжит от радости. От этой девушки, два года назад ворвавшейся в его жизнь яркой вспышкой, у него перехватывает дыхание. Она искрится энергией, движением и спонтанностью. Что бы она ни делала, все пронизано ощутимой чрезмерностью. Ей достаточно войти в комнату, чтобы люди обернулись, одно ее присутствие излучает ауру огня, воспламеняя воздух вокруг. Для всех, кто оказывается рядом с ней, она обладает магнетической привлекательностью. Ее пылкая страсть к жизни заражает, а прирожденная общительность, притягивая к себе, укрывает теплом дружбы. Он никогда не встречал такой, как она. В ее глазах мир снова оживает. И если она будет рядом с ним, он сможет все пережить и однажды снова стать нормальным.
Он скользит взглядом по линии ее подбородка, спускается к изгибу шеи и пробегает по изящной ключице. Кулон в виде серебристой капельки покоится в углублении на шее, и Матео еле сдерживается, чтобы не наклониться к ней и не поцеловать это чувствительное место. Пока его взгляд блуждает по ее спящей фигуре, его не покидают мысли: «Как же она прелестна, как мила и прекрасна… Что же я наделал? Боже, что наделал?».