- А он хороший мальчик, - заметила мама уже после Валериного ухода. Почему ты не познакомила нас раньше? - Не представлялось возможности, - ответила я. На самом деле я знакомила их раз семь, просто у моей мамы удивительно избирательная память. - Такой серьезный, - продолжила она начатую мысль. - Даже с женщинами старше себя здоровается за руку. И совсем не страшный. Я имею в виду, внешне. Только эти очки... - У него с детства плохое зрение, мама. - Очень жаль... - рассеянно произнесла она, думая уже о другом. Почему-то я сегодня чувствую себя необыкновенно легко. Никакой тяжести, представляешь? - Она приблизила губы к моему уху, горячо и щекотно зашептала: - Знаешь, мне даже хочется снова немного потанцевать! Она как прежде легко вспорхнула с кушетки и прошлась маленьким вихрем по кухне, выполнила несколько фуэте, широко вздымая полы теплого домашнего халата, прежде чем уперлась в мойку. Неожиданно возмутилась: - Надо же, вконец обнаглели! Средь бела дня! По кафельной стене от мойки медленно ковылял большой коричневый таракан. Мама быстро стянула с ноги шлепанец, привычно занесла для праведного шлепка и вдруг остановилась, раздумывая. Неуверенно позвала: - Эль, убей ты. У меня, представляешь, рука не опускается. Он так хромает... совсем как я. Поправила упавшие на лицо волосы, натянула шлепанец, сказала: - Этот Валера... Передай ему, чтобы заходил к нам еще. Сейчас нечасто встретишь такого серьезного мальчика. - Хорошо, мама, обязательно передам, - пообещала я.
Валера пришел к нам еще раз. Как участковый врач, закрывающий больничный. Мы как раз сидели за столом, я разливала по чашкам кипяток с заваркой, а мама ножом разрезала свой фирменный "Наполеон" на шестнадцать частей, когда по телевизору прошла первая информация о взрыве. Еще без особых подробностей, почти без видеоряда, только холодное, суровое и торжественное, как у Родины-матери с плаката, лицо дикторши теленовостей, ее широко распахнутые глаза и слишком быстрая речь, из которой трудно что-либо понять. Ухо улавливало обрывки фраз про количество жертв на восемнадцать ноль ноль московского времени... из них тяжело раненых... уточняется... Показывали только голого по пояс мужчину, охотно дающего интервью, и бьющуюся в истерике женщину, которая все порывалась бежать туда, в дым и ужас, откуда выползали - или их выносили - обгоревшие обезумевшие люди, где осталась ее семилетняя дочь, но ее не пускали. Валера встал из-за стола, прямой и бледный, задел головой люстру и, сказав: "Я сейчас", скрылся в прихожей. - Куда вы, Валерий? - крикнула мама, не отрываясь от телевизора. - Сейчас по второму каналу должен быть экстренный выпуск. И торт ждет... - Я сейчас, - повторил Валера, буднично, словно собрался выйти в киоск рядом с домом, купить пачку какого-нибудь особенного печенья к чаю. Он не захлопнул дверь и не стал дожидаться лифта, так что я еще долго слышала громыхание его шагов, удаляющихся вниз по лестнице. А через час вышел расширенный блок новостей. Та же дикторша, но с немного оттаявшим лицом, сообщила, что по уточненным данным... значительно меньше первоначальной оценки... наверное вызвано паникой первых минут... всего... по словам... их состояние в данный момент не внушает опасения... И на экране снова размахивал руками мужчина, потерявший свою рубашку, и рыдала, не стесняясь телекамер, женщина, только теперь - от счастья, прижимая к груди улыбающуюся светловолосую девочку в сильно обгорелом на спине комбинезоне.
Я нашла его только поздно вечером, в скверике, вдали от эпицентра событий. Он сидел на скамейке, откинувшись на спинку и вытянув вперед свои бесконечные ноги. Совсем один - почему-то это сразу бросилось в глаза и вызвало внутреннее раздражение - никого не было рядом с ним и никому не было дела до него. Даже пьяному бомжу, который прикорнул на траве, не в силах преодолеть десятка метров, отделяющих его от скамейки. Лицо Валеры бледнело в сумерках как невзошедшая луна. Воротник и рукава рубашки были в чем-то испачканы. Капли на щеках - сначала мне показалось, что это слезы, но такие же капли блестели у него на лбу. Не сразу я обратила внимание на основную несообразность в облике Валеры - кажется, впервые в жизни я видела его без очков. - Тебе плохо? - спросила я и снова ощутила, как земля уходит из-под ног как в тот момент, когда на телеэкране копна роскошных, нереальных белоснежных волос струилась по черной, местами еще дымящейся ткани. Это была его реплика. Я быстро опустилась рядом на скамейку. Валера открыл глаза, незнакомые без очков. Ответил медленно, как будто подбирал слова: - Да. Кажется, я взял на себя больше, чем смог унести. И отдать... не нашел, кому отдать. - Неужели совсем никому? - Нет. Сначала было не до того, потом... Там только бабочка одна пролетела. Такая красивая... Было жалко... - И все? Кроме бабочки - больше ничего подходящего? - Я очки где-то потерял, - сознался он. - И потом подумал... не знаю, с чего... насекомые ведь тоже не виноваты. Почему они должны платить... за наши глупости? Смотреть на него в таком состоянии было невыносимо, поэтому я стала смотреть по сторонам. Не просто смотреть: мой взгляд хаотично метался, выискивая подходящий объект для перенесения боли, которого было бы не жалко, но которого, как назло, нигде не было видно - "Если бы знать... Если бы ты хотя бы предупредил..." - шептала я, в то время как в голове отчетливо вырисовывался образ сидящего в спичечном коробке таракана... или мухи - пока не уперся в лежащего на траве бомжа. - А если... - начала я, не представляя, как продолжу. - Что? - Валера с трудом оторвался от спинки скамейки и посмотрел в ту же сторону. - О господи! - В изнеможении закрыл глаза. - Разве можно так пить? - Снова открыл. Мне показалось, что лицо его побледнело еще сильнее. - Помоги мне. Я не смогу самостоятельно дойти до него. - Зачем? Разве ты не можешь посмотреть на него на расстоянии? - Посмотреть мало. Мне нужно прикоснуться... Если не сделать этого сейчас, через семь-восемь часов он умрет от сердечной недостаточности... Дай руку! Я протянула ему руку ладонью вверх. - Посмотри на меня! - попросила я, глядя не в глаза, а выше, в точку посередине лба, как раз над линией бровей. - Поделись со мной! Отдай мне свою боль, хотя бы на время... Хотя бы часть! - Глупая... - Я не думала, что он сможет улыбнуться, однако, он смог. - И красивая... Ты совсем как та бабочка... Только без крыльев. Привычные мощные линзы не увеличивали сейчас его глаза, поэтому я, как ни старалась, не смогла понять их выражения.