Отец запомнился ему в мирной одежде: в вышитой косоворотке, подпоясанной ремешком с медными бляшками. Ходили они в тот день на футбол… Отец все остерегался, как бы в толпе не наступили на его потрясающей белизны парусиновые штиблеты, по моде начищенные зубным порошком. И не напрасно: когда он вырвался из очереди, на штиблетах красовались разводы от чужих каблуков. Венка чуть не заплакал от досады. А отец смеялся…
— Третья рэ-та, подтянись! Рэз-два-рэз!
Дом по указанному адресу нашли без труда. Калитку открыла чистенькая старушка. Пригласила в избу.
— Погрейтесь с дороги. Самовар вон кстати поспел. Николай Архипыч наказал: как, говорит, мои приедут, угости по всем правилам. И сахарку чуток оставил, и консервы баночку…
Старушка стала разливать чай, а сама все говорила, говорила непонятно о чем. И это ее многословие очень не нравилось Венке. Забеспокоилась и Соня.
— Не сказал Николай Архипович, когда придет? — спросила робко.
— Он все по вечерам заходил. Три дня уж тут, и все по вечерам. Видать, занят шибко…
Только после второй чашки чая, когда Соня поставила свою донышком вверх в знак того, что угощение принято с благодарностью, все прояснилось. Опустив глаза, старушка сказала:
— Николай Архипыч ночью сегодня… уехал…
Соня побледнела.
— Коленька! Ненаглядный! Тебя же в Москву! — заголосила она грубо, по-бабьи. Вдруг встрепенулась, кинулась к вешалке.
— Что ж вы, бабушка, сразу не сказали? Я бы, может, застала его!
— Наказал, милая, наказал Николай Архипыч не ходить на вокзал. Разве его там найдешь, их тысячами отправляют! И ты убиваться станешь понапрасну, и он изведется… А еще он велел, — добавила старушка, — передать вам гостинец… — и она показала на мешки, сложенные один на другой за печкой.
— Что это? — насторожилась Соня.
— На заводе у нас химию делают, — пояснила старушка, — соль составами гонят. Потом — в отвал… Не так уж она чистая, да мы приноровились — выпариваем. Вот я и надоумила Николая Архипыча. Все, глядишь, вам подмога…
— Ни к чему это! — запротестовала Соня. — Как ты считаешь, Веня?
Венка рассуждал иначе. Он помнил, как туго было осенью без соли. Слышал, с какой выгодой в деревнях выменивают на нее продукты, когда приходит пора огурчики засолить, капустку заквасить, а то и просто щи сварить.
— Раз папаня велел — возьмем!
Ковров встретил неприветливо. Не успели высадиться, а вагоны уж осадили отъезжающие. Им бы уступить, да некому вразумить: кому охота еще на ночь оставаться в непротопленном вокзале? Там, в полумраке, с едучим от хлорки воздухом, за твой покой никто не даст и ломаного гроша. Подсядут слева-справа и вежливо, на «вы», попросят показать поклажу и вывернуть карманы…
Из дверей летели узлы, чемоданы, мешки. Женщины кидались словно в море с тонущего корабля — плашмя. Которые понахальнее, лезли прямо по головам. Старухи Христом богом просили вызволить их из тамбуров, совали кому-то свои мятые трешницы.
Зашныряли юркие прилично одетые юнцы. Зазевался пассажир — и от рюкзака на плечах только лямки. Ахнет — да поздно, рюкзак уж у напарника. А тот нырнул под вагон — ищи ветра в поле. Юнец же стоит рядом с распростертой в беспамятстве жертвой и невинно хлопает глазами. Что ему чужое горе, когда он про себя не знает — доживет ли до утра? То ли при попытке к бегству догонит пуля военного патруля, то ли при дележе добычи хмельной сотоварищ всадит под лопатку финский нож…
Ревут перепуганные ребятишки; вопят истошно бабы; мрачно матерятся, проклиная все на свете, мужики; раздавая налево и направо тумаки, надрываются в старании стиснутые в дверях проводницы. Покуривает в сторонке осипший за день постовой. Ему проще: он уже получил свою долю от белобрысого юнца.
Как умудрились выгрузиться, Венка не мог понять. Но факт оставался фактом: тяжеленные мешки, как верные псы, смирно лежали у его ног.
Мать стояла жалкая, растрепанная. У Венки же, как у волчонка в предвкушении опасной игры, вспыхнул азарт. Он сделал неожиданное открытие: мать, оказывается, слабенькая! И ответственность, значит, теперь на нем. Как древний воин на поверженного врага, поставил ногу на один из мешков. Подумал: «Знай наших!»
Холодное солнце скрылось. Состав, поскрипывая железом, ушел. И тут же подали другой. Из вокзала повалил народ. «На Муром! На Муром!» — послышались голоса.
Облюбовали ближний вагон. Соня протиснулась в тамбур впереди деревенских баб в лаптях, которые никак не могли наладить между собой очередь. Венка подал ей чемодан. А возле мешка закрутился как собачонка около горячего куска мяса: сладко, да колется.