Комендант смягчился:
— Утром уедешь на местном. А сейчас — в баню! Замерзнешь к чертовой матери! А вы, Егоров, сменитесь — тоже на санобработку. А оттуда — на гауптвахту на пять суток!
…Больно было смотреть на мать, на ее потухшие глаза с налетом инея на ресницах.
— Мамань, советуют в баню… Пойдем, а? Соль в сугроб запрячем… Авось не своруют. А своруют — что ж, проживем! Не впервой.
Венка уж взялся было за мешок, как вдруг из вокзала стали выходить люди, а за дальней стрелкой прорезал темноту луч прожектора.
Но не прибытие поезда остановило их (поезд шел на Москву), а то, что двое военных везли ящики на салазках.
Переглянулись, одновременно подумав о том, что военным такие транспортные средства вовсе ни к чему. Салазки представляли собой обычные рейки, сбитые поперечинами. Вероятно, их и сделали-то на один только раз.
Состав остановился. Военные забросили ящики в тамбур и, даже не взглянув на свое изделие, вошли в вагон.
— Господи! Пресвятая Богородица! Николай-чудотворец, батюшка! — со стоном перекрестилась мать. — Дошла моя молитва…
Баню нашли по высокой трубе, из которой валил: дым. Через дорогу стояли машины, накрытые брезентом. Вдоль машин, похлопывая себя по бокам, двигался часовой.
Венка открыл перекошенную дверь. Из крохотного коридора вела на второй этаж крутая лестница.
— Одним не осилить, мамань, — сказал он, вернувшись.
— Потерпи маленько, — попросила Соня. — Сама схожу, узнаю, что там. Да хоть капельку тепленьким подышу.
Оставшись один, Венка прислушался к ногам. Подмоченные портянки жгли холодом. Ступнями он еще чувствовал этот холод, а вот пальцами — пальцы были чужие.
Вернулась Соня.
— Посулила кассирше тридцатку: дай, мол, справку — не взяла. — Соня вздохнула, поправила Венке шарфик. — Иди, сынок. Сейчас как раз мужиков запутают. Погреешься… Там быстро. Потом я.
Не смея поднять глаз, пошел Венка, как на каторгу, в тепло.
Строгая старушка в линялой гимнастерке заученно разъясняла:
— Польты и шапки — в камеры налево. Рубахи, штаны, кальсоны — направо. Документы — сдать мне, деньги держать при себе…
— Бабуля, посоветуйте, — спросил стриженный наголо парень, — как с энтим делом быть: в камеру, или можно при себе?
Все притихли, ожидая ответа.
— Кому мешает, вона в углу ящик из-под мыла — складывайте…
Мужики покатились со смеху. Венка стал искать глазами ящик. Рядом засмеялись еще пуще. Сообразив, наконец, о чем речь, он обрадовался будто с неба свалившемуся веселью: все здесь, оказывается, свои — холодные, а может, и голодные люди добрые.
Разделся быстрее других, повесил одежду в камеру, похожую на фургон. Получил у старушки малюсенький, с конфетку, кусочек мыла и полетел в парную.
Ах, как это было здорово! Он взахлеб глотал ядреный воздух, хлопал себя по ляжкам и животу, и все не верил: неужели на белом свете может быть так тепло?
Под потолком в непроглядном облаке пара кто-то невидимый кряхтел от удовольствия. Венке тоже захотелось. Переступая по горячим порожкам, поднялся, воткнул голову в облако, но тут же присел: зажгло щеки и нос, перехватило дыхание.
Наверху заохали, и из облака проявился стриженый. Очумело ворочая глазами, ткнул Венку в грудь:
— Уши-то, глянь, в трубочку свернулись! Чем слухать-то теперича станешь, а?
Венка с опаской схватился за уши; парень засмеялся.
Потом душ. Сыпались острые, как иголки, капельки, бежали по телу ласковые струи.
Разомлевший, добрел до мраморной скамеечки. Присел. Разгоряченное тело обдало холодком, и он — очнулся.
Бегом — в раздевалку. Железные створки камеры были под замком.
— Отдайте мою одежду! Помылся я… — потребовал Венка.
— Вижу, что помылся, — стала его успокаивать старушка. — Но вот вши только разогреваются…
— Нет у меня никаких вшей! — оскорбился Венка.
— Вша не крокодил, сразу не узреешь! По вагонам мотался? Мотался… Может, чужих насобирал! — Старушка показала на термометр. — Как дойдет до красной черты, откроем. Иди, поплескайся полчасика…
Венка оторопел: ничего себе — полчасика. Это сколько же секунд? Тысячи!..
— Не могу я столько! Маманя у меня… на улице!
— Что ей на морозе торчать? Поднялась, небось, в залу…
— Вещи у нас! Вдвоем не осилили…
Старушка подошла к двери, откинув засов, выглянула.
— Вон она, около кассы сидит…
— Дайте одно слово скажу… — Венка рванулся к двери.