— Иди, иди, покажись, — засмеялась старушка. — Девок там полно-о… Поглядят на тебя, на лыцаря…
Осознав нелепость своего положения, Венка, как затравленный звереныш, заметался по раздевалке. Шлепая босыми ногами по деревянным решетчатым настилам, стал отсчитывать секунды:
— Раз, два, три, четыре, пять…
Когда открыли камеру, старушка позвала его:
— Иди, ищи свое, лыцарь. Мать позовешь… Отогреем…
Одевшись, Венка стремглав выбежал. В зале матери не было. «Так и знал — обманула!» — подумал о банщице. Не сбежал — скатился, как в школе, по лестнице.
Улица голубая-голубая от снега, была пустынна. Ни матери, ни мешков, ни салазок. Закружились в голове мысли, одна страшней другой.
— Гей, хлопчик! Ты кого, не матку шукаешь? — донеслось вдруг из темноты. — Не мать, говорю, ищешь? — повторил тот же голос, и Венка, захлебнувшись надеждой, понял наконец, что это к нему обращается часовой. — Так она ж в котельне… За углом, в пидвале…
Глубоко вздохнул, раскрепощенно запрокинул голову, с наслаждением отдавая морозу разгоряченное лицо. В удивительно прозрачном небе роились словно умытые звезды. Бескрайность, виденная не раз, сейчас его потрясла. И каким маленьким он показался себе под этим необъятным миром! Болью пронзила мысль: его заботы — разве беда?
— Хоть бы папку не убили, — подумал вслух и вздохнул.
Спустившись на ощупь по разбитым ступенькам, открыл дверь. Когда растаял впущенный им морозный парок, увидел чумазого мальчишку в дырявой тельняшке. Мальчишка бросал в топку уголь. Обернулся, понимающе заскалил зубы.
Около сплетения труб сидела на ящике мать. Простоволосая, порозовевшая, она смотрела на Венку и тихо улыбалась. Он прильнул к ней, как не делал уж давно-давно, и сладко заплакал.
Соль выпаривали вечерами. Растворяли, ставили на плитку и зачарованно ждали. Насобирали — кристалик к кристалику… — целых пять кружек.
До весны хватило.
Глава шестая
ДОСТОИН
От нечего делать Венка фантазировал. Он воображал себя то летчиком из, «Истребителей», то голкипером Кандидовым, то чуть ли не чапаевским Петькой. Впрочем, все это никак не соответствовало его настроению. Думал он совсем о другом. Мать сетует: и жизни-то как следует еще не видела, а она, оказывается, уже отшумела. А у него дни тянутся — аж скулы ломит! Вот, и весна — наконец-то, наконец, потеснила зиму.
Ребята рассказывали: нет восемнадцати — в военкомате лучше не показываться. Военком там бывший командир полка, из фронтовиков. Злой, говорят, как черт. И управы на него — никакой.
Венка подошел к зеркалу — нет, на физиономии никаких существенных изменений! Многие в классе уже вовсю бреются, а у него — жалкий пушок. Тайком от матери постригал всю зиму, пока случайно не узнал, что от ножниц волосы жестче не становятся.
Кто из мальчишек не мечтает повзрослеть поскорее? И откуда оно, стремление у вчерашних юнцов не взять поболе, сообразуясь с новым возрастным рангом, а наоборот, дать, вернуть?
Рассчитаться… Может, это не совсем точное слово. Утвердиться! Встать в один строй с теми, кто тебя вырастил. Утвердиться соленой работой на пашне или на заводе в огненной бригаде.
И чтоб видели: ты — со всеми, твой пот — и в каравае, и в слитке.
Быть со всеми, не затеряться — это потребность души, такая же естественная, как желание помочь матери поднести тяжелое.
А когда около порога твоего дома враг, когда общими стали боль и беда… Как тогда утвердиться среди равных?
Только надев шинель.
Не потому ли очереди, где записывают в добровольцы.
На крыльце постучали, проскрипела в сенцах половица, и в горницу ввалился молодцеватый солдат в хромовых не по форме сапогах гармошкой. От него несло бражкой.
— Сержант Алексей Пряслов! — козырнул он и добавил: — Можно сказать, просто Лешка. Я от супруга вашего, Николая Архипыча, буду…
Тетя Соня побледнела, засуетилась.
— От бати! — закричал Венка.
— Я к артиллеристам за пополнением командирован, сопровождать попросили… — загордился Лешка. — Заодно вот за почтальона… — Положил на стол сверток. — И вам посылочка имеется… от Николая Архипыча. Непосредственно с боевых, можно сказать, позиций…
Усадили гостя под образа. Затеяли самовар. Пока Лешка мастерил «козью ножку», тетя Соня поманила Венку за дверь, сунула что-то мягкое, завернутое в рушник.
— Беги к Жиловым! Попроси бутылочку разливухи! У них есть…
Самовар допевал нешумную песню. Ветерок дышал о окно горьковатым сиреневым дурманом. Лешка, радуясь ударившему в голову хмелю, смачно дымил самосадом, со вкусом рассказывал: