— В полку нас семеро, земляков. Мне лично повезло: в связные взяли. Тут я как рыба в воде! С комполка за ручку, во как! Однако ж служба, я вам доложу, как взведенный, можно сказать, курок!
— Мой-то как? — робко перебила тетя Соня. — Не хворает?
— Передовая ото всех хвороб излечивает! — заверил Лешка. — Я сам до войны зубами страдал… Однако ж, представьте, всю зиму по уши в снегу, портянки, извините, по неделе перемотать негде, а зубы — ну хоть бы хны! Иной раз так охота в санбат, хоть чуток теплом подышать! Пусть, думаю, выдернут зуб-другой — не жалко! У меня их, можно сказать, целый рот… — Он добродушно заскалился в редкозубой щербатой улыбке. Вдруг посерьезнел: — Да вы гляньте, что Николай Архипыч послал!
…Отец прислал гимнастерку. Гимнастерка была линялой, пропотевшей. Дрожащими руками тетя Соня выправляла складки, скорбно разглядывала затертый воротник, тронутые ржой пуговицы.
Пальцы задержались на едва заметной повыше кармана дырочке.
— Медаль… Медаль у него! — поспешил пояснить Лешка.
Венка вспыхнул: батя-то, батя! Бывало, матери пуще огня боялся, а тут — медаль! Спрашивать, за что награда, постеснялся: медали на войне зря не дают. А мать прильнула к заскорузлой ткани, не таясь, плакала.
— Вы не беспокойтесь, — утешал ее Лешка. — Николай Архипыч при комбате службу несет, на телефоне. Можно сказать, чисто штатская работа. Человек он смирный, уважительный. Приглянулся, видать, комбату…
Тетя Соня перекрестилась на образа:
— Сохрани его бог, комбата!
В разгар сенокоса, когда земля покойно дышала парным теплом, пришла на отца похоронка…
Всю ночь просидели Венка с матерью в обнимку. Мать легонько гладила Венку, как маленького, по волосам и чуть слышно, чтобы не спугнуть память, рассказывала про отца: каким нескладным он рос мальчишкой, как однажды она разглядела в нем красивого и ладного парня и каким добрым он стал ей мужем.
Венка слушал мать и молчал. Он помнил отца по-своему: тихим и беззащитным. И ему было еще жальче его. «Таких-то за что?» — думал он, а сам уже понимал, что война жертвы не выбирает. Он слушал мать и торопил утро.
Как уехал с утра военком, так и пропал…
Венка заглянул во все кабинеты, и через час стал своим человеком. К изумлению секретарши мигом отыскал в машинке неисправность: крутанул что-то отверткой — и перестала дребезжать каретка. Важному на вид капитану, который работал за железной дверью, пообещал спилить на вязе сук, затенявший окно.
Выбрав момент, подкатил к пожилому майору. Вспомнил: до войны этот дядька работал каким-то начальником! «Свой» — подумал с надеждой и протянул книжку, в которую, чтоб не измять, были вложены документы.
Майор, отдуваясь кислым дымом дешевой папиросы и не взглянув на Венку, прочитал заявление, развернул характеристику.
Из-за этой бумажки Венка накануне весь испереживался. Пока искал Томку, комсорга, пока та сочиняла характеристику, пока нашли девчонку с отличным почерком — полдня пролетело. Побежал в школу. Сторож сказал, что Михаил Алексеевич болеет.
Супруга директора встретила Венку без восторга. Однако, узнав о его нужде, попросила подождать. Через несколько минут пригласила в комнату мужа.
Михаил Алексеевич полулежал в кресле, укутав ноги пледом.
— А я думаю, какой Смеляков? — директор слабо улыбнулся. — Ксения, — обратился он к жене, — угости нас квасом. Видишь, парню жарко… У нас, знаете, отменный квас, Смеляков! Извольте отведать?
— Я могу опоздать, Михаил Алексеевич… — взмолился Венка.
— Хорошо, хорошо! — согласился тот. — Только скажите, это вы перед зимними каникулами сорвали урок физики?
Венка, чувствуя, как у него холодеет спина, кивнул.
— Зачем? — на удивление не строго спросил директор.
— За четверть у меня выходила надежная тройка. Учитель хотел поднять до четверки. Обещал вызвать…
— Та-ак! Хорошо… А теперь скажите, дружочек мой, как вам удалось оставить без света физика с высшим образованием? Ведь во всех других классах, если мне не изменяет память, свет горел.
— Я в патроны под лампочки бумаги натолкал…
— Ты слышишь, Ксения? Так провести специалиста! За такое оригинальное применение теории ему следовало бы выставить за четверть «отлично»! — Директор притих. Долго и печально разглядывал лежавший на столе лист бумаги. — Подойди ближе, Вениамин, — проговорил тихо. — Как преподавателю мне очень горько… и я бы вас не отпустил… Ни одного! А как администратор… обязан…