Хирург вскрыл рану, цокнул языком: «Все, лейтенант! Отвоевался!»
А потом унизительное, как у нищего, которому не подают, сознание собственной никчемности.
Однажды заглянул майор из военкомата. От него нехорошо несло табачищем; он скалил прокуренные зубы, не выпуская дешевую папиросу, и все старался убедить, что и с одной рукой можно оставаться солдатом.
Майор майором, но сам он, как человек по сути своей военный, успевший побиться с вражеским солдатом и на расстоянии полета пули, и в рукопашной, обстановку понимал не хуже. Много горя еще придется хлебнуть всем вместе и каждому в отдельности. Главное, что он жив. Жив… А труба зовет… И надо, значит, в строй.
Ждали лесничего. Дежурный наводил порядок в спальной комнате. Тетя Поля мыла посуду. Военрук, пригласив в кладовую «представителей общественности», избранных открытым голосованием, докладывал обстановку, предупредив, однако, чтобы «представители» не очень-то распространялись об истинных запасах. Остальные играли на поляне в футбол, приспособив вместо мяча найденную в бурьяне ржавую банку из-под американской тушенки.
Стоял такой шум, будто в одно время прибыли на разъезд два встречных, и все пассажиры враз вышли. Только двое, Венка и Мурзилка, ушли в лес. Этим не терпелось опробовать на деле остро отточенные топоры.
Вот Венка с силой метнул топор в старую березу. Топор перевернулся, чиркнул ствол и, звякнув, улетел в кусты.
— Ты чего… сдурел… с овса-то, — засмеялся Мурзилка.
— Чудак, — сожалея, проговорил Венка. — Сразу видно, не читал про последнего из могикан…
— Чего… не читал? — растерялся Мурзилка.
— «Последний из могикан», — говорю. Про индейцев… У них у любого топорик… томагавк. Представляешь, за двадцать шагов веревку раз — и нету! А ты говоришь… — Венка поднял топор и, поискав глазами, куда бы метнуть, увидел за порослью Наступающих на барак березок выкрашенную охрой дверь. — Пошли, покажу…
Оказалось, до делянки рукой подать: километра два, не больше.
Лесничий, крепкий средних лет мужчина с обветренным лицом и в выцветшем до крайности пиджаке, как человек, которому приходится помногу ходить, шел не спеша, некрупными шажками. Его неторопливость раздражала военрука, привыкшего к быстрой энергичной ходьбе. Да и ребята, идущие вслед, чуть не наступали им на пятки.
— Достанется тебе с ними, — посочувствовал лесничий. — Что, там, в райцентре, повзрослее не могли насобирать на такое дело?
Военрук не ответил, ослепленный обидой за свой взвод, самый молодой в полку. Странно, но такими же словами, тогда, на переправе, полковой комиссар отчитывал комбата: «Что, капитан, повзрослее не мог ребят подыскать?» А комбат вовсе и не собирался оставлять взвод для удержания моста, пока отходит полк. Он приказал залечь на другом берегу в кустарнике и не выдавать себя ни при каких обстоятельствах. Просто ждать и ждать, когда подойдут основные силы немцев. А уж вот тогда…
И он, лейтенант Серега Хебнев со своими юнцами, закусив, чтобы не заорать, рукоятку нагана, смотрел, как два других взвода их роты отбиваются из последних силенок.
Когда все было кончено, одна группа немцев с ранеными ушла, вторая на мотоциклах переправилась через мост. Проехали немного, вернулись… И буквально в полусотне шагов от затаившегося взвода, на песчаном бережку сбросали в кучку оружие, разделись и, обнаглев до того, что даже не выставив охранение, бросились в воду.
Лейтенант проверил, надежно ли закреплен диск на ручном пулемете, подал сигнал. Молча вышли из-за укрытия, бросили по гранате в фыркающих от удовольствия купальщиков, и за минуту уложили всех. Только один, должно, обезумевший, с распоротым осколком брюхом, в беспамятстве вырвался на берег и, расстреливаемый в упор, наткнулся на кучу с оружием. Нащупал гранату, заученным приемом выдернул кольцо и уже, наверное, не живой, швырнул перед собой.
Когда осела пыль, было не узнать в разметанных телах двоих веселых пареньков, которые на привалах хвалились, что с Оки.
Вечером, отправив на дно реки танк и два грузовика с солдатами, взвод на трофейных мотоциклах помчался вдогонку за полком.
Все это военрук вспомнил за короткий миг. И зримо представил. И вновь пережил. Ведь тогда и его зло ужалил осколочек проклятой немецкой гранаты…
— Те, которые повзрослее, знаете где? — он нервно махнул рукой. — Тама! В окопах! Танки поджигают… с винтовками! Танки, понятно? А отдельные штатские в это время подберезовики собирают…
Лесничий промолчал, только вдруг побледнев, глянул с укором и прибавил шаг. Военрук понял, что переборщил, смутился. В это время в просветах между деревьями забелела одна поленница, другая, и он, чтобы стушевать неловкость, спросил: