— Может, поросеночка? — без всякой надежды спросил военрук.
— Кто же в эту пору поросенка забивает? Травы, крапивы — ешь не хочу! У поросят самый рост теперь…
— Выходит, вам поросята дороже людей? Так, что ли? — не совладев собой, выкрикнул военрук и, волнуясь, стал торопливо расстегивать ставший вдруг тесным воротничок гимнастерки.
— А ты не ори, не ори, лейтенант! Звание у меня, может, поболе твоего… Где воевал-то, скажи? Где ранило?
— В отступлении… Осколочек-то был так себе, с вишенку, а что натворил! Если б не осколочек, и теперь, может, воевал…
— А может, в степу́ в ковыле лежал! — Левушкин мрачно усмехнулся. — Пойдем, заглянем в сельсовет. Задал ты мне задачу…
Понурые ветлы с кляксами галочьих гнезд, дома с заколоченными крест-накрест окнами и оттого казавшиеся вычеркнутыми из реальности, не располагали к разговору. Поэтому, когда военрук взглядом показал на торчавший из земли частокол вытяжных труб, председатель также молча покатил велосипед в ту сторону.
Двухстворчатая дверь хранилища была распахнута. Из подземелья веяло сыростью и куриным пометом. Председатель жестом пригласил.
Военрук медленно шел по устланному деревянными решетками проходу. Гулко раздавались, дробясь по отсекам, шаги. Сквозь запыленные окна свет с улицы едва пробивался, но и этого малого количества его было достаточно, чтобы убедиться в том, что овощей в хранилище нет. Военрук, до этого питавший надежду, хотел уж было вернуться, как вдруг впереди на решетчатом полу дрогнула смутная тень. Прикрыв в испуге ладонями рот, в отсеке стояла худенькая девочка. Она вопрошающе таращила глаза и жалась к перегородке.
— Кто такая? — строго спросил председатель.
— Климова я… — робко ответила девочка.
— Это что, Климовой Настасьи,, что ли, дочь? Почему не на прополке? — рявкнул председатель, и военрук, испугавшись за девочку, чтобы отвлечь его, кашлянул.
— Мама заболела… — девочка еще плотнее прижалась к перегородке, словно та способна была сокрыть ее. — Поесть попросила…
Она чуть заметно повела глазами, и только теперь в темном углу отсека военрук увидел мальчика. Подошел ближе. Мальчику было года три. На нем холщовая до колен рубаха. Он цепко держал в руке картофелину с длинным мертвенно-бледным ростком и, готовый защитить свою добычу, угрожающе ворочал глазенками. Около его босых ног стояла плетеная корзина с едва прикрытым картошкою дном.
У военрука незнакомо защемило сердце. Он погладил мальчика по волосам, отчего тот сразу безутешно заплакал.
Вдоль стены тянулся к свету еще росток. Военрук дернул, и росток с пучком хилых корней легко отделился. Перебирая пальцами, добрался до картофелины, отломил ее, дряблую, будто неживую, и бережно, как выпавшего из гнезда птенца, опустил в корзину.
За хлебом не успел, а пошел утром, задолго до рассвета, надеясь к открытию сельмага быть на месте. Тете Поле намекнул приготовление завтрака по возможности затянуть. До его возвращения. Он знал: постной кашей без хлеба сыт не будешь.
Глава восьмая
МАГИЧЕСКАЯ ПЯТЕРКА
Решили: больше двух кубометров на телегу не загружать — можно пупок надорвать, пока ее, проклятую, до полустанка дотолкаешь!
Арифметика оказалась проще пареной репы: пять бригад, сделав в смену по четыре рейса, перевезут сорок кубометров. Значит, впрягаться им в телеги почти две недели. Это за миску-то похлебки и черпак каши? Да хоть была бы каша кашей! А то ведь что — до войны такой размазней обои наклеивали. Тетя Поля для разнообразия делала кашу на завтрак пожиже, на обед погуще. Но овес он и есть овес. Его хоть как вари — жареной картошкой не станет.
Вскоре с легкой руки Венки обратили внимание на странную закономерность. Если у древних, как пояснил Венка, магическим числом была семерка, то отряд на каждом шагу преследовала не менее магическая пятерка. И действительно: предстоит перевезти дров пять сотен кубов; телег пять, бригад сформировано Пять, в каждой по пять человек. Подъем — в пять. Хлеба военрук получает пять буханок. Потом приметили, что тетя Поля засыпает в котел — ни меньше ни больше — пять пачек концентрата.