Стояла тишина. Бакенщик уже спал: света в его каморке не было.
Пес, верно, почувствовал, что может остаться один, заскулил. Мурзилка вопросительно тронул Венку за руку, но тот решительно рассудил:
— Конечно, втроем веселее… А если залает где не надо, что тогда? Пиши, пропало дело… Сам-то ты как, не передумал? Решай, пока не поздно. Я ведь могу и один…
— Еще чего! — запротестовал Мурзилка. — Что я, маленький…
— Маленький не маленький, а в прошлый раз подвел меня… — упрекнул Венка.
— Когда?! — обиделся Мурзилка.
— Отруби, помнишь, брали? Сам утек, а меня не предупредил. Я ведь тогда чуть не околел от холода. Уж подумывал, не сдаться ли? Представляешь картину: ночь, луна, воздух аж звенит от мороза, а из-под крыши фраер в ситцевой рубахе: «Здрасте, товарищи-граждане! Вот он я, новый гривенник!»
— Так получилось… — ушибленно заоправдывался Мурзилка.
— Ладно, чего уж там… — отмахнулся Венка. — Сегодня чтоб было все тики-так!
Бесшумно, с помощью кормового весла, обогнули причал. Направили лодку к середине, где течение быстрее. Одинокий огонек фонаря стал на глазах растворяться в тумане. Но собаку было еще слышно: пес, чувствуя близость лодки, бежал рядом с водой и обиженно тявкал.
Верст через двадцать — Муром. В Муроме мост через Оку…
Венка рассчитал все точно: над рекой висела непроглядная темень и рассвет себя еще ничем не проявлял, когда ветерок донес неторопливый настороженный перестук составов; а вскоре сквозь прорехи в тумане проглянулись огромные, в полнеба, дуги моста.
— Смотри! — прошептал Венка и зябко поежился, прочувствовав, должно быть, неизбежность встречи с опасностью.
— Угадать бы в одно время с составом, — вслух помечтал Мурзилка. — Под шумок спокойней…
— Ничего… прорвемся… — успокоил Венка и приказал: — Суши весла, ложись, замри! — И сам сжался на дне лодки в комок, притих, не обращая внимания на то, что штаны вмиг набрякли от скопившейся в отсеке воды.
Лодка, покачиваясь на зыбкой волне, ходко приближалась к среднему пролету.
Мурзилка, уткнувшись лицом в скамейку, мысленно вел отсчет секундам. Он прикинул: всего-то надо сосчитать до ста, самое большее до ста пятидесяти, а там… Он не открыл бы глаза ни за что на свете: во-первых, знал, когда не смотришь, время проходит быстрее, а во-вторых, как это — смотреть, когда смотреть страшно?
Над головой натужно завыл ветер, и Мурзилка понял: мост. «Эх, тюхи-патюхи!» — нехорошо подумал он о часовых и зарадовался. Но тут же что-то оборвалось внутри, привиделся вяз на Первомайской, дом, знакомый до самой малой расщелинки, мать, распростертая на полу под образами в молитве, о нем, непутевом… Сжалось в горестном предчувствии сердце. «И куда это меня понесло? Уж лучше на завод… Хоть болванки таскать… Зато жив останешься…» Словно во сне, повел он плечом — весло, скользнув по борту, гулко ударилось о дно лодки. «А-а, черт!» — простонал Венка. В тот же миг, кажется, из-под небес вспорол темноту прожекторный луч. За ним второй зарыскал кругами и вот, ослепив, уперся торчмя в лодку.
— Руки на борта! — скомандовали в рупор.
Венка, привстав на колено, ошалело заработал веслом.
— Руки на борта! — повторили с угрозой. Тут же торопливо застучал пулемет и от берега, нудно просвистев, протянулись над лодкой, малиновые нити трассирующих пуль. Затарахтел мотор, и через минуту — толчок, сноп брызг, мелькающий перед глазами багор.
Венка робко взглянул: хмурый боец направлял автомат ему в грудь; на носу моторки нарядно поблескивал станковый пулемет.
— Поднимайтесь! — мрачно проговорил боец.
Мурзилка был ближе. Ухватившись за поручни, торопливо перешагнул, подал руку Венке. Тот брезгливо отмахнулся.
Уже стоя на палубе моторки, степенно отряхнул штаны, кашлянул и вдруг, выпрямившись, двинул Мурзилку кулаком под скулу: «Проститутка вшивая!» Мурзилка, испуганно ойкнув и нелепо замахав руками, свалился в воду.
Тут же Венка почувствовал, как ему на лопатки будто плеснули кипятку; в глазах потемнело.
За окном робко разливался сиреневый рассвет.
Они сидели на полу около весело гудящей «буржуйки». Над ней, развешанная на веревке, исходила паром Мурзилкина одежда. Венка скребся спиной об косяк: не давал покоя рубец от шомпола. Он то и дело зевал: ужасно хотелось спать. Мурзилка, завернувшись в провонявшую дымом шинель, откровенно дремал, жалостливо всхлипывая во сне и пуская слюну.
За столом, весь в ремнях, начальник караула кричал в трубку: