— Алло! Товарищ первый! Докладывает седьмой. Так точно, разобрались! Пацаны… У старшего брат в Сталинграде… Так точно, через Горький, по Волге… Понимаю! Я тоже Считаю, рано! Так точно, товарищ первый!
Начальник караула положил трубку. Позвал громко: «Тимофеев!» Когда в комнату вошел хмурый боец, сказал устало:
— Напои ребятишек чаем, Тимофеев. Утром из Горького рейсовый придет, обратись к капитану, пусть возьмет на буксир. А то своим ходом против течения сколько они шлепать веслами будут? Кожи на руках не хватит…
Глава одиннадцатая
МАТЬ
Соне дали выходной, первый за все лето. Не зная, как лучше распорядиться свободным временем, решила как следует выспаться. Однако по привычке проснулась рано. Затеяла стирку.
Пока согревалась вода, присела на порожек крыльца, задумалась чуточку.
Бывало, любила она банные дни. Конечно, доставалось, как же иначе… Но это не огорчало, потому как ни в какие другие не выпадало на ее долю столько внимания. Встанет чуть свет, а Николай, оказывается, и воды наносил, и дров, и уж над баней дымок веселой струйкой вьется.
Андрюша после школы — никуда. Свою обязанность привык исполнять с малолетства — матери белье на пруд подносить. На пруду, под вербами — мостки. И прорубь всю зиму. Белье от прудовой воды течет по рукам будто батист…
Соня зажмурилась от выплывшего из-за облачка солнца и увидела… присыпанный сверкающим снегом пруд, волнистую полоску леса на том берегу, просторное небо. Она — молодая, быстрая — стоит на мостках, ловко помахивает вальком. Звонко переговариваются, сбегая с мостков, ручейки, плещется в проруби солнышко. Подбоченясь, стоит на берегу Андрюша. Радуется и солнцу, и снегу…
Зашлось сердце. «Хоть бы одним глазком взглянуть на него, ненаглядного! Хоть бы самую малую весточку принесла птица залетная!..»
Вернувшись с пруда, развешивали белье. Из дому выходил другой помощник, Веня. Важно, как большой, спускался по ступенькам крыльца с нанизанными на бечевку зацепками. Право закреплять белье не уступал, хотя до веревки доставал только на цыпочках.
Конечно, было нелегко с троими мужиками. Но ни за что на свете не отмахнулась бы она от неисчислимых своих забот, лишь бы повторился миг, когда муж принимал из ее рук свежее белье. «Не пойму, Соня, — обычно говорил он, разглаживая на груди рубаху, — откудова в нашей избе ветром пахнет?» — И тут же умолкал; стеснялся говорить ласковые слова.
По молодости ей хватало. Много ли женщине надо? Посмотри лишний раз, приголубь добрым словом — и растает бабье сердце.
Нонче корила себя: скупилась на слова, на ласку. Думала, не ко времени. Только теперь, когда нет ее сокола, открылось ей: понапрасну не страшись растратить хорошее — не убудет. «Хоть бы на денек вернулся мой сердечный! Всю бы расплескала себя радостью! Все бы отдала, что утаила по неразумению!»
С улицы постучали…
Не иначе нищий. Много их развелось, горемычных, не раз за день постучат: то сирота обездоленный, то старец бездомный, то молодец с выставленными напоказ следами войны — поесть охота всем одинаково…
Вспомнила: с вечера оставалось немного картошек в мундире — на утро сберегла. «Подам одну, коли нищий…» — решила и пошла к воротам.
На улице — почтальон, богом обиженный Кеша, протягивал трясущейся рукой письмо.
К невзрачным треугольникам она привыкла, присмотрелась, их и сейчас — целая сумка у Кеши. Он протягивал, скалясь, добротный конверт. Такие приходили перед войной от Андрея, когда он стал командиром. На сером красиво и спокойно выделялись красные герб и марка с кремлевской башней. Портила конверт смазанная неаккуратной рукой надпечатка «Проверено военной цензурой».
— Картошенку вынесть, Кеша? — спросила Соня просто так, поглощенная и конвертом, и почерком, совсем незнакомым.
— Не-е, тетенька! Я сытый во как! — Кеша сделался серьезным и провел рукой по горлу.
— Ну и бог с тобой… — Соня тихонько прикрыла ворота.
«Об Андрюше?» — подсказало сердце, и она, в сомнении — радоваться ли? — перекрестилась, надеясь этой шаткой мерой отвести худое. Вскрыла. Выпал лист. Второй… А вот и карточка! «Андрюшенька! Сыночек! Родненький мой! Счастье-то, счастье какое!»
На карточке четверо. Прислонились к танку. «За Сталина!» — выведено крупно на башне. Озорные, веселые… В середине — Андрюша. Смеется чему-то, душевно, по-домашнему, будто не возле грозной машины, а так, на гулянье. А на маковке, как и у Вени, топорщится вихор… «Господи! Вот отец-то бы посмотрел, порадовался!»