Он заметался по двору и спрятался в сарае за поленницу. Ему хотелось убежать от себя.
Много лет спустя добрый конь вынес его из сабельного ада в степь. Там, придя в себя, катаясь по земле и воя от боли, он понял вдруг, что и сам-то, как та несчастная пичужка, — жалкая, ничтожная частичка огромного и вечного Живого.
Как это гнусно — покушаться на Живое! Однако когда над головой занесена казацкая шашка — словом не заслониться. Когда горит крыша, в горнице сидеть у самовара вроде бы ни к чему.
Это так… Но не сам ли он породил сегодняшний пожар? Разве не он недели две назад собственной персоной буквально надрывался в старании протащить на исполкоме решение о приостановлении на плотине профилактических работ?
После засушливого, по сути голодного года выдался хороший урожай. Каждый день на элеватор из соседних деревень прибывали сотни подвод с зерном. Рабочих рук не хватало, и он, кроме прочих мер, предложил направить на элеватор бригады, которые по просьбе настырного зануды-гидролога все лето копошились около вешняков. Что они там делали — неизвестно: то ли укрепляли берег, то ли ловили в норах налимов… Гидролог, вечно небритый запойный мужичонка, слезливо просил на исполкоме продолжить работы, канючил денег и предостерегал о какой-то страшной беде, а он, как человек, облеченный немалой властью, гнул свою линию. «Бюрократы! Перестраховщики! — пошумливал и на бедолагу-гидролога, и на сомневающихся членов комиссии. — Сохранить урожай до единого зернышка — вот политическая сверхзадача момента!»
Никто не скажет, что труднее: исполнять приказ или его отдавать? Не легкая доля и у тех, и у других… Бывалые люди утверждают иное: отдающие приказы раньше седеют.
Соня увидела, как начальник нетерпеливым жестом подозвал тех, кто ему помогал. Его окружили заводские. Здесь же был и молоденький милиционер, и командир пожарных, и старик-крестьянин. И она подошла, но ее оттеснили. О чем он говорил, не расслышала, только все разом обернулись в ту сторону, где стояли нераспряженные повозки.
— Времени нет! — властно сказал начальник. — Рубите постромки… Карасев, командуй!
— Есть! — весело откликнулся милиционер. — Ребята, у кого топоры, — за мной!
Несколько рабочих побежали к повозкам.
— Не дам! Сбрую поганить не дам! — заорал хмурый возчик и, матерясь, стал из обреза всаживать пулю за пулей в водоворот. Когда патроны кончились, швырнул обрез в пруд. — Пропадите вы пропадом! — выкрикнул напоследок и, круто повернувшись, зашагал к лесу.
Вдруг со стороны огородов донесся деревянный перестук, будто поленница развалилась, — и все увидели, как одна из бань накренилась и расползлась по бревнышку. А крайний дом, добротный, крытый железом, как-то странно дернулся, словно поплавок при клеве, и — поплыл.
— Что вы там копаетесь! Карасев! — Начальник сорвал с себя кожанку, сунул ее в руки оторопевшей Сони и бегом-бегом — к стоянке. У первого подвернувшегося под руку возчика вырвал кнут, подправил вожжи, упруго оттолкнувшись, вскочил на телегу и стеганул коня.
Пегий жеребец рванул с места. Начальник направил его на стоявших у кручи рабочих. Те шарахнулись в сторону, и жеребец остался один на один и с кручей, и с бушующим внизу водоворотом. В последний миг он взвился, в муках опираясь о пустоту, и заржал так, что у Сони оборвалось все внутри. Кинулась к нему в сумасшедшем порыве; ее остановили.
— Карасев! — крикнул начальник, поднимаясь с земли и машинально отряхиваясь от пыли. — Действуй!
— Ты что же это делаешь, а? — На начальника медведем пошел старик. Взял за грудки, рванул; расползлась на плече рубаха. — Ты что делаешь? Ты лучше меня, меня убей! Они чай живые! Охолонь, ирод!
Начальник вырвался.
— Карасев, действуй, черт!
— Есть!
Рабочие испуганно метнулись к провисающему над потоком полотну узкоколейки. Полотно пружинило и передние встали на четвереньки и поползли, цепко хватаясь за рельсы и оглядываясь. А последний с искаженным от страха лицом шагал как слепой и крестился. Но вот споткнулся, нелепо взмахнул руками, сорвался. Его крутануло, раз-другой мелькнула в водовороте белая нательная рубаха…
А уж вдоль кручи мчалась в облаке пыли другая упряжка.
Мальчишка с белыми, будто льняными, волосами упал в ноги начальнику и, размазывая по лицу слезы и сопли, запричитал:
— Дяденька, миленький, останови! Пожалей!
— Э-эй, милай! Не подкачай! — стоя на возу, покрикивал Карасев и остервенело стегал коня.